Мое детство было цепочкой унизительных мучений. Не то чтобы со мной обращались хуже, чем обычно обходятся с детьми. Но моя природа настолько отличалась от других детей, что то, что другие даже не замечали, меня глубоко огорчало. Скоро я заметил, что общение означает унижение и что только добровольная изоляция дает скромную меру удовлетворения. Это, безусловно, достижимо для взрослого человека – для ребенка это невозможно. Я был вынужден подчиняться воле неуклюжих бесчувственных учителей и смириться в общении с существами, которые сами едва ли больше, чем животные.
То, что я должен был учить, казалось глупым, скучным и бесполезным. И потому что скучные вещи мучили меня, что мое восприятие притуплялось из-за этого, меня называли глупым. Я часами мог сидеть и мечтать в своих мыслях. Но я был осмеян.
Это просто несчастье тому, кто должен быть таким, как я. И все же я такой, потому что воля сильнее меня, она меня таким создала. В этом и заключается мое единственное утешение и единственное оправдание, что я вообще живу.
Если не все, что я читал и замечал сам, обманывает меня, то большую часть того, что объясняют как „безрассудность“, в действительности сверхчувствительность. Часто намекают злобно или даже открыто заявляют, что я – безумец. Может быть, так, но я сомневаюсь в этом. Безумие склоняется скорее к тому, чтобы скрыть от самого себя. Действительно сумасшедшие, как правило, те единственные личности, которые не признают своего безумия. Было бы, конечно, возможно, что я к познанию самого себя не смог прийти, кроме как в экзальтированном состоянии. Однако я полагаю, что могу считать себя вполне спокойным и разумным – даже если это утверждение может быть истолковано как признак безумия. И все же я сомневаюсь, может ли действительно безумная личность замечать себя таким образом и проверять, как это делаю я.
Я просто устроен иначе, чем большинство моих окружающих. Я не могу участвовать в том, что они называют удовольствием, потому что это вызывает у меня отвращение и разрушает мою суть. Общество ужасно мне, и я сторонюсь его. Женщины флиртуют со мной при дворе, но я ухожу с их пути. Если бы я был поэтом, то я бы мог, вероятно, пожинать лавры успеха, если бы сказал эти вещи в стихах. Я не наделен даром выразить себя, и поэтому я должен терпеть то, что меня высмеивают, презирают и клевещут. Меня называют безумцем. Назовет ли Бог меня также, когда призовет однажды к себе?»
Это интервью произвело в свое время фурор. Оно цитируется по сей день многими биографами короля. В частности, людвиговед Альфонс Швайггерт отмечает, что в присутствии лакея Альфонса Вебера король Людвиг давал интервью Вандерпулу. Исследователь Люк Роже подвергает сомнению, что Людвиг когда-то открывал сердце постороннему журналисту Вандерпулу в 1882 году. Он отмечает, что Вандерпул однажды был уличен в литературной мистификации, известно также, что Людвиг не давал никогда интервью журналистам, за предполагаемым исключением, Лью Вандерпула. В баварской прессе тех лет исследователь не обнаружил никаких сообщений о посещении короля американским журналистом, а если бы такое событие было на самом деле, то определенно вызвало журналистский интерес в Баварии. О визите нигде не отмечено, хотя в то время журналисты, шпионы и придворные неусыпно следили за каждым шагом короля. И также нет первоисточников о том, что лакей Вебер был свидетелем встречи Людвига и журналиста. Поэтому это интервью подлежит сомнению.
Спустя много лет уже современные специалисты психоаналитик Вольфганг Шмидбауер и психиатр и невролог Йоханнес Кемпер в 1980-х годах изучили подробно «болезнь» короля Людвига и проанализировали медицинское заключение Гуддена. Они пришли к выводу, что медицинское заключение было составлено некорректно и ненаучно, на основании ложных донесений осведомителей. Специалисты выразили удивление, почему не были представлены врачи из других баварских регионов. Шмидбауэр и Кемпер считают, что Людвиг не страдал ни паранойей, ни шизофренией, они находят, что его состояние здоровья не было безнадежным, а его нервозность, мысли о самоубийстве не являются симптомами психического заболевания, а признаками человека, который был загнан в угол экстремальной ситуацией. Они считают, что Людвиг был обидчив, склонен к нарциссизму, но не был поражен бредовыми мыслями и тем более прогрессирующей умственной отсталостью.
В конце 1970-х годов Адольф фон Либерман также подверг критике работу Гуддена, отметив, что тот действовал по указке министров и без обследования поставил королю Людвигу диагноз «душевнобольной», что противоречит любой медицинской морали, клятве Гиппократа.
Шмидбауэр, Кемпер и Либерман сошлись во мнении, что Людвиг II не страдал психическим заболеванием и ему не требовалось никакое медицинское вмешательство.
Авторитетный гейдельбергский психиатр Хайнц Хефнер, биограф Людвига II, пересмотрев множество документов короля из тайного архива Виттельсбахов, пришел к выводу, что Людвиг не страдал паранойей, шизофренией или слабоумием. Письма, приказы, распоряжения Людвига показали исследователю, что их писал вполне здравомыслящий человек без признаков душевного заболевания. Перенесенный в детстве Людвигом менингит оставил следы на оболочке мозга, что показало и вскрытие. Последствия перенесенной болезни выражались в частых головных болях. Поведение короля Людвига он находит эксцентричным, однако не считает, что он страдал навязчивыми идеями, кроме сильного увлечения строительством замков. По мнению Хефнера, брат Людвига принц Отто был действительно психически болен. Людвиг в его понятии – это застенчивый эксцентрик, мечтатель, оторванный от реальности, но не безумец.
Психиатр убежден, что доктор Гудден считал себя «удлиненной рукой государственной власти».
Потомок принца-регента Луитпольда герцог Франц Баварский предоставил Хефнеру доступ к тайному домашнему архиву Виттельсбахов, чтобы психиатр представил многие события в новом свете. С чем, собственно, Хефнер справился, только вот результат не удовлетворил нынешних Виттельсбахов, поскольку он развенчал версию безумия Людвига. Герцог Франц затем запретил Хефнеру доступ в семейный архив.
Возникает закономерный вопрос: зачем дом Виттельсбахов поддерживает многолетнюю ложь о безумии Людвига II и прочие мифы о короле, препятствует открытию гробницы Людвига? По сей день держатся под замком многочисленные документы короля, а некоторые выдают исследователям только выборочно. Исследователи сталкивались также с тем, что странным образом куда-то исчезают документы из архива, обличающие баварское правительство и принца Луитпольда. Получается, что нынешние Виттельсбахи до сих пор покрывают грехи, совершенные баварским правительством и принцем Луитпольдом. Они не желают признать вину и покаяться перед общественностью за деяния, совершенные их предками, и наконец оправдать Людвига II.
Мария Залесская видит причину этому: «Хотя то, что архив дома Виттельсбахов, можно сказать, засекречен, в принципе понятно. И причина тому вовсе не трепетное отношение к „тайне частной жизни больного монарха“. Тогда необходимо было бы скрывать как раз те документы, что находятся в открытом доступе! Вряд ли в архивах содержится что-либо более „страшное“, чем та грязь, что была выплеснута на Людвига в то время, когда его объявляли сумасшедшим. Но правительству Луитпольда необходима была видимость легитимности, а любой факт, противоречащий официальной версии событий, наносил бы этой легитимности непоправимый ущерб. Лучше уж неподтвержденные слухи, чем прямые улики в узурпации трона. Да и современные Виттельсбахи, являясь потомками именно Луитпольда, до сих пор не стараются хоть немного реабилитировать память несчастного короля: ведь тогда пришлось бы признать, что они сами – потомки узурпатора».
Глава 3Последние дни жизни Людвига
В полдень 9 июня 1886 года министры собрались у принца Луитпольда на заседании. После оглашения Лутцем медицинского заключения, составленного доктором Гудденом, было принято решение, что все условия для наступления регентства выполнены. На следующий день планировали огласить во всех газетах о наступлении регентства Луитпольда. Клеменс цу Тёрринг-Йеттенбах и Макс фон Хольнштайн были назначены в качестве опекунов короля Людвига для соблюдения его гражданско-правовых интересов. Назначить Хольнштайна опекуном было большой ошибкой, поскольку Людвиг последние годы его терпеть не мог и даже упоминание имени графа приводило короля в неистовство. Но правительство совершенно не волновали чувства короля.
Государственной комиссии, состоявшей из министра Крайльсхайма, Тёрринга-Йеттенбаха, Хольнштайна, доктора Гуддена и его ассистента доктора Франца Карла Мюллера, Карла Теодора Вашингтона, протоколиста Румплера и четырех санитаров Брауна, Маудера, Хака и Шнеллера, было поручено отправиться к Людвигу в Хоэншвангау и известить монарха о его установленном заболевании и назначении регентом Луитпольда. Гофмаршалу Альберту Мальсену поручили отправиться в Эльбигенальп, чтобы известить о событиях королеву-мать. Лутц предпочел остаться в Мюнхене, а его коллега Крайльсхайм возглавил делегацию и должен был лично вручить королю письмо Луитпольда, в котором он разъяснял ситуацию племяннику.
Фердинанд фон Миллер, друг Луитпольда, затем рассказывал, как посетил его утром 10 июня 1886 года, когда первая государственная комиссия находилась уже у короля Людвига: «Я дал с собой комиссии письмо, в котором писал, что я вынужден по медицинскому совету и желанию принять регентство, однако надеюсь, что это состояние долго не продолжится и скоро я снова смогу поклониться правлению его величества».
Министры и Луитпольд хотели, чтобы Людвиг узнал первым о регентстве от своего дяди, а не от народа или подчиненного персонала. Самого Людвига планировали взять под стражу и перевезти в Линдерхоф.
В тот же день государственная комиссия выехала специальным поездом в направлении Нойшванштайна, где не подозревающий ни о чем Людвиг решил отметить наступающий праздник Троицы. Хольнштайн взял с собой в поездку рыболовную снасть и охотничье оборудование, словно он отправлялся на отдых.