– Ой, больно! – кричит Матиуш. – Меня зовут Матиушем! Ой, больно, больно!..
Надзиратель стукнет плетью по лавке, окунёт кисть в красную краску и мазнёт Матиуша по спине.
– Хватит, больше не кричи, будто у тебя сил нет. А потом притворись, что потерял сознание. Тебе повезло: начальника тюрьмы сегодня нет, а то бы этот номер не прошёл. Ну, теперь молчок, закрой глаза.
Он взял Матиуша на руки и отнёс в камеру-одиночку. А на ночь приставил к нему вместо сиделки заключённого.
– А здесь кто? – спросил во время вечернего обхода начальник тюрьмы.
– Тот маленький заключённый.
– Почему он не один?
– Сознание потерял, когда я его бил.
– А ну, покажи.
Приподнял куртку и при тусклом свете фонаря увидел исполосованную спину.
– Ничего, привыкнет. Кандалы можешь с него снять, никуда он не денется! – Начальник тюрьмы зловеще засмеялся и вышел.
– Эй, малый, не притворяйся! Я знаю, тебе не больно, – сказал Матиушу сосед по камере.
– Ой, больно! – застонал Матиуш. Он боялся подвоха.
– Не дури, я ведь знаю, что тебе спину размалевали красной краской. Надзиратель велел тебе молчать, чтобы начальник тюрьмы не пронюхал. Если делать всё, что они велят, тут и года не протянешь. Вот мы разные хитрости и изобретаем. Для слабосильных и больных у нас корзины полегче, а вместо плетей – красная краска. Но мы по голосу узнаём, кто от боли кричит, а кто – для вида. Поживёшь тут – тоже много чего узнаешь. А за что тебя посадили в тюрьму?
– За страшное преступление. Я хотел дать детям свободу, и из-за этого погибло много народу.
– Сколько? Трое, четверо?
– Больше тысячи.
– Да, сынок, в жизни так часто бывает. Человек хочет одно, а выходит другое. И я когда-то был маленьким мальчиком, ходил в школу, с товарищами играл, а по вечерам отец, возвращаясь с работы, приносил мне конфеты. В оковах не рождается никто. В цепи человек человека заковывает.
И зазвенел цепью, словно в подтверждение своих слов.
«Как странно он это сказал. И Печальный король говорил что-то похожее», – подумал Матиуш, засыпая.
Матиуш – мальчик очень любознательный. «Не беда, что плохо, зато узнаю и увижу что-то новое», – утешал он себя в любой передряге. И хотя тюрьма была страшная, неделя пролетела незаметно. Надзиратель по-прежнему орал на него: «Сукин сын!» – размахивал плетью, но ни разу не ударил. Ходить без кандалов одно наслаждение, и Матиушу даже немного стыдно, что для него сделали исключение. И арестанты уже не кажутся такими свирепыми. Выругается кто-нибудь, его тут же пристыдят: «Заткнись, чего при ребёнке ругаешься как извозчик!» Они лепили для Матиуша из хлебного мякиша разные игрушки.
А делается это так. Хлеб хорошенько разжёвывается, чтобы не было комочков, а потом лепи что угодно. Чаще всего заключённые лепили цветы. А Матиуш взамен отдавал им по воскресеньям папиросы. И всё тайком, без единого слова, но Матиуш чувствовал: они его полюбили.
«Бедняги, – думал Матиуш, – живут хуже дикарей».
И дерутся как-то странно: сцепятся, разобьют друг другу физиономию в кровь, но всё это беззлобно, словно от тоски и безделья.
– От судьбы не уйдёшь, – однажды услышал Матиуш и, лёжа на нарах, долго думал, что такое судьба.
Через неделю Матиуша перевели в камеру с печкой. Её, правда, никогда не топили, но всё-таки, когда в углу печка, есть надежда: вдруг затопят? Некоторые заключённые каждый день воровали по уголёчку, а когда наберётся горстка – иногда на это уходило месяца два, – растапливали печь. Спички выдавали по воскресеньям: семь спичек и десять папирос.
В воскресенье разрешалось двадцать минут разговаривать. Чаще всего разговор вертелся вокруг заветной кружки кофе.
– Говорят, в этом году по три куска сахара дадут.
– Я это уже десять лет слышу. Может, нам и положено по три куска, да они, черти, сами его лопают.
– Ты чего чертыхаешься в воскресенье?
– Забыл.
– То-то, чёрт тебя побери.
И всё в таком роде.
Между тем начальник тюрьмы уехал на неделю по делам в столицу. И хотя как будто ничего не изменилось, все с облегчением вздохнули.
– Начальник уехал! Начальник уехал! – радостно перешёптывались заключённые.
Ну и что с того? По-прежнему от зари до зари таскают бедняги корзины с углем, по-прежнему звенят цепи, по-прежнему щёлкает плеть и нельзя словом перемолвиться. И в канцелярию по-прежнему вызывают для порки. И всё-таки, несмотря ни на что, дышится легче. Матиуш тоже приободрился.
А под вечер на него ни с того ни с сего налетел надзиратель:
– Ишь вообразил, будто он лучше других! Думаешь, раз ты ребёнок, тебя по головке будут гладить? Заруби себе на носу: здесь нет детей, здесь только преступники. Сняли с чертёнка кандалы, так он возомнил о себе невесть что! Марш в канцелярию!
Снова Матиуш вопил: «Ой, больно! Больше не буду! Больно! Больно!» Снова плеть с треском обрушивалась на скамейку. Снова надзиратель велел Матиушу притвориться, будто он без сознания, и, взяв его на руки, понёс, но не в камеру, а к себе домой.
– Скажи-ка, пацан, только не бреши, – это правда, что ты король?
– Правда.
– Мне безразлично, кто ты. Только на моего покойного сыночка ты больно похож. Одна была у меня радость в жизни, и той лишился. А потом вот до чего докатился… Так вот, послушай, что я тебе скажу: удирай отсюда, покуда не поздно… – И по привычке щёлкнул плетью. – Имей в виду, через год здесь все заболевают чахоткой, а через два – протягивают ноги. Редко кто лет пять проживёт. И только шестеро выдержали десять лет. Но это мужики крепкие, как дубы, не чета тебе, цыплёнку. Как отец родной советую: удирай. А вырвешься на свободу, помяни меня добрым словом.
Сказав это, он вынул из сундучка одежду покойного сына и, пока Матиуш переодевался, три раза поцеловал его.
– Глазёнки у тебя точь-в-точь как у моего сыночка, и мордашка такая же смазливая… – И он расплакался.
Матиуш растерялся: не знает, что сделать, что сказать. И к неожиданной радости примешалась щемящая грусть: только привык немного, как опять надо уходить, опять скитаться одному по белу свету.
– Пошёл вон! – оттолкнув его, закричал вдруг надзиратель – и хлоп плетью по скамейке.
Но убежать из тюремной камеры куда легче, чем из крепости, окружённой высокой стеной, рвом и тройной цепью часовых. Целую неделю прятал его надзиратель в сарайчике за досками возле заброшенного плаца для учений. И ещё четыре дня просидел Матиуш в сторожевой башне. Как назло, светила луна, и о побеге не могло быть речи.
Как всё устроилось, рассказал ему потом надзиратель.
А дело было так. Надзиратель написал рапорт, будто Матиуш умер во время экзекуции, то есть от побоев.
– А зачем было бить так щенка? – скорчил недовольную гримасу тюремный фельдшер. – Вот вмешается суд, тогда что?
– Почём я знал, что он такой дохлый.
– А почему со мной не посоветовался? Ты небось санитарию и гигиену не проходил, вот и не знаешь, как с детьми обращаться. А меня здесь для того и держат, чтобы было с кем консультироваться.
– Никогда не приходилось иметь дело с пацаном.
– Вот то-то и оно! У меня надо было спросить, как полагается детей бить.
– Начальник видел на спине рубцы и ничего не сказал.
– Начальник медицинскую академию не кончал. Его дело – за порядком следить, а моё – о здоровье узников печься, перед королём и учёными коллегами ответ держать. Да знаешь ли ты, что я у самого профессора Капусты учился? У него лысина – во какая, потому что все науки превзошёл. Мои коллеги теперь в чести, не то что я… Никто со мной не считается, не посоветуются даже, как по-научному ребят лупцевать. А голову ломать, чтобы всё шито-крыто было, я должен.
Тут фельдшер опрокинул в глотку стакан спирта, крякнул и застрочил:
Акт: такого-то числа такого-то месяца обследован труп заключённого по имени…
– Как его звали-то?
Надзиратель назвал имя, под которым Матиуш значился в тюрьме.
Рост: 1 м 30 см. Возраст: лет одиннадцать. Следов побоев на теле не обнаружено. Упитанность выше средней, что свидетельствует о хорошем довольствии, которое получают заключённые в тюрьме. При вскрытии в лёгких обнаружен табачный дым, сердце расширено, как у алкоголика. Причина смерти: отравление организма с младенческих лет спиртным и табаком.
Покойному трижды делали прививку против оспы, давали лекарства из тюремной аптеки, но спасти его не удалось.
Выпив ещё полстакана спирта, фельдшер поставил свою подпись и приложил две печати: больничную и тюремную.
– На, держи. Но смотри, в другой раз не посоветуешься со мной, так и знай, напишу: умер от побоев. И выкручивайся как знаешь. Понял?
– Понял, господин профессор.
– Выпей, так уж и быть.
– Покорно благодарю, господин профессор.
– Фельдшер я, а не профессор. Хотя у разных знаменитостей учился. И две пятёрки в дипломе имею: по химии и анатомии. Воду и воздух под микроскопом изучал! Экзамен самому профессору Капусте сдавал. А лысина у него – во какая, потому что все науки превзошёл!
Матиуш сам читал свидетельство о своей смерти.
– Читай, Матиуш! – говорил надзиратель. – Может, снова будешь королём, а королям надо знать, как истязают их подданных. Хоть и сидят здесь отпетые негодяи, но даже они нуждаются в справедливости.
Четыре дня провёл Матиуш в своём убежище. Забившись в угол, слушал, как завывает ветер в бойницах, и от нечего делать вспомнил башню отшельника на необитаемом острове.
На пятый день приехал начальник тюрьмы и велел собрать всех заключённых.
– Эй вы, мошенники! – громовым голосом закричал он. – Слушайте внимательно. Если нагрянет комиссия и станут спрашивать, был ли здесь арестант-мальчишка, говорите «нет». Понятно? Двести ударов плетью тому, кто проболтается. А будете вести себя как надо, на Пасху по четыре куска сахара получите. Понятно? Не стану врать, мальчишка попал сюда по недоразумению. Его перевели в другую тюрьму. Итак, зарубите себе на носу: никакого мальчишки здесь не было. Понятно? Выбирайте: двести ударов плетью или четыре куска сахара.