— Я хочу, чтобы ты это сделал. Мне нужно, чтобы ты это сделал.
— Эви, тебе не следовало это делать.
Теплым дыханием лаская ее лицо, он касался губами ее глаз, щеки, уголка рта, потом покрыл нежными поцелуями подбородок, спустился к шее и, обведя языком разрез, застонал вместе с Эванджелиной. Погрузив пальцы ей в волосы и откинув ей голову назад, Лахлан подставил ее шею своему горячему, голодному рту. Глубоко потянув в себя, он послал раскаленную стрелу желания глубоко внутрь Эванджелины. Впившись ногтями в его широкие плечи, она извивалась под ним, и ей казалось, будто его губы касались всех частей ее тела — ее груди, ее живота, ее женского местечка.
— Ты такая сладкая, такая прекрасная. Не могу насытиться тобой.
Сквозь эротическую пелену, окутавшую ее разум, удалось пробиться крошечной иголке страха, что Лахлан забыл свое обещание.
— Нет. — С последним медленным глотком он из-под отяжелевших век посмотрел на Эванджелину. — Я никогда не причиню тебе вреда, Эви, — сказал он и приник к ее губам лишающим способности мыслить поцелуем.
Запустив пальцы в его густые волнистые волосы, Эванджелина удержала его на месте и, в ответ на его стон раскрыв губы, впустила внутрь его опытный язык. Губы Лахлана были жесткими, требовательными, властными, и она выгнулась, стараясь быть еще ближе — ее тело мечтало о Лахлане. И Эванджелина… испугалась.
Не так, как когда-то испугалась его отца. Нет, это не имело никакого отношения к Аруону, и Лахлан совсем не был похож на своего отца. Дело было в ней самой. Эванджелина почти обезумела от желания, и это до полусмерти напугало ее. Заглушив ее испуганное всхлипывание, Лахлан, не разжимая объятий, перевернулся на бок. Его поцелуй стал нежным, и, убрав руку с ее ягодиц, Лахлан погладил Эванджелину по спине, а потом пальцами помассировал ей шею, чтобы снять напряжение.
За толстыми стенами пещеры мужчины перекликались друг с другом, и их голоса примешивались к неровному, хриплому дыханию Лахлана и Эванджелины.
— Думаю, хорошо, что я вылечился, Эви. — Прервав поцелуй, Лахлан отстранился и заглянул ей в глаза. — Потому что если бы мы еще раз это сделали, я не уверен, что смог бы остановиться, и не уверен, что захотел бы остановиться. Но мы оба понимаем, что между нами никогда ничего не будет.
Она это знала. Но что с ней произошло такое, что в этот момент ей было все равно?
Стоя на покрытом снегом выступе скалы, как олень в период гона, Лахлан, не в силах отвести глаз от Эванджелины, с досадой запустил руку в волосы. Что, черт побери, с ним происходит? Он не позволил себе зайти слишком далеко, тогда почему так себя чувствует? Почему он чувствует себя так, как будто уже сделал тот последний шаг и, бесконтрольно вращаясь, падает с вершины горы?
Лахлан с раздражением посмотрел туда, где Эванджелина разговаривала с Фэллин. Ее блестящая грива черных, как вороново крыло, волос рассыпалась по спине белой меховой накидки, точеное лицо было полно жизни, губы восхитительно припухли от поцелуев, а… Проклятие, это в ее крови было что-то, что заставляло его испытывать такие чувства. И это единственное объяснение, единственная причина того, что внутри у него снова бурлили эмоции — эмоции, которые чуть не свели его с ума после спасения из Гластонбери и которые он все эти годы старательно подавлял, чтобы никогда больше не чувствовать. И все происходящее с ним ужасно злило Лахлана, он ни за что не позволит ни одной женщине разрушить стены, которые воздвиг упорным трудом, нарушить блаженное спокойствие, которое, наконец, нашел в пустоте.
С момента, когда он принял свой титул, Эванджелина требовала от него заботы — заботы о тех, кем он управлял. Теперь она пошла еще дальше — и преуспела. Она заставила его заботиться, да, заставила заботиться о ней. И это не имело никакого отношения к тому, что он, несмотря на все ее заблуждения, восхищался ею, уважал ее и ее страстное рвение защищать фэй. Нет, все это из-за ее крови — он был одурманен ею, жаждал ее.
Что ж, больше такого не повторится.
Словно почувствовав, что Лахлан пристально смотрит на нее, Эванджелина сквозь падающий снег встретилась с ним взглядом, и в этот момент, казалось, остались только они двое, а хриплая болтовня воинов, готовящихся к сражению, превратилась в низкий глухой шум ветра. Лахлан хмуро смотрел на Эванджелину, но ее внимание уже было приковано не к нему — а к его мечу. На губах Эванджелины заиграла довольная улыбка, и Лахлан пообещал себе, что когда все закончится, он узнает у нее, что такого интересного в том, как его меч меняет свои цвета. Нет, этого он не станет делать. Когда все закончится, он будет избегать ее, как чумы, он изгонит Эванджелину из Волшебных островов. Да, именно так он и поступит.
Почувствовав на себе чей-то взгляд, Лахлан обернулся и увидел, что Гейбриел и Бродерик как-то странно рассматривают его.
— В чем дело?
— Вот уже несколько минут мы стараемся привлечь твое внимание. Ты уверен, что достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы руководить атакой? — спросил Гейбриел, обеспокоенно наморщив лоб.
— Да, хорошо, как никогда.
Это была правда. Лахлан никогда не чувствовал себя таким сильным и энергичным. И теперь, когда он решил, как поступить с Эванджелиной, никто не сможет одолеть его.
— Может быть, положим конец этому делу? Я намерен еще до наступления ночи вернуться в Волшебные острова. Как у тебя пошли дела с Фэллин прошлым вечером? — решил спросить он у Бродерика, пока они готовились оседлать коней.
— Половину вечера он провел без сознания, — насмешливо фыркнул Гейбриел. — Осколки скалы весьма интересным образом падали ему на голову, и если бы она у него не была такой твердой, уверен, он и сейчас оставался бы без сознания.
— Возможно, если бы ты хоть чем-нибудь помог, я бы добился каких-то успехов, но ты был слишком занят ухаживанием за Шейлой, — раздраженно огрызнулся Бродерик.
— Я не ухаживаю за женщинами. Я беседовал с ней, только и всего. Твоя неудача с Фэллин во многом объясняется тем, Бродерик, что ты думаешь, будто простой разговор это и есть ухаживание.
Заворчав, король Фэй-Уэлш ушел поговорить со своими людьми.
— Нет, — твердо объявил Гейбриел, заметив, что Лахлан внимательно присматривается к нему, — я не намерен освободить тебя от Шейлы и ее сестер.
— Она очень красива и…
Лахлан старался придумать еще эпитет, чтобы уговорить короля Фэй-Англия, и, когда обернулся, чтобы оценить предмет их разговора, в поле его зрения попала Эванджелина, очевидно, дававшая сестрам последние наставления. Лахлан воздел взор к небу. Он никогда не встречал никого столь самоуверенного и упрямого, как эта проклятая женщина. Если бы она понимала, что для нее полезно, то подчинилась бы его приказу оставаться вдали от поля битвы, пока кто-нибудь не придет за ней.
— Да, она так же красива, как Эванджелина, которую ты, очевидно, за последнее время хорошо узнал, однако я не слышал, чтобы ты сделал ей предложение.
— Ты что, с ума сошел? Какого черта я стану это делать? От женитьбы на этой девушке я не приобрету ничего, кроме боли в заднице.
— В точности моя точка зрения, — ухмыльнулся Гейбриел. — Хотя ты должен признать, что многое получил от Эванджелины, как показала твоя недавняя демонстрация силы.
Вероятно, понял Лахлан, ему не следовало раньше хвастаться своими приобретенными способностями.
— Вряд ли стоило ухудшать свое состояние, и жениться на девушке вовсе не обязательно.
— И ты опять подтверждаешь мою точку зрения.
— Значит, ты не женишься на Шейле? — расстроено пробурчал Лахлан.
— Нет, мой друг, я не представляю, что это может случиться даже ради спасения твоего рассудка. По-видимому, тебе никуда от них не деться.
— Я подумал, что моему дяде нужна жена. Быть может, он перестанет вмешиваться в мои дела, если будет занят чем-то другим.
— Удачи тебе! — рассмеялся Гейбриел, и они поднялись в небо.
— Они еще не заметили нашего присутствия, — сказал Лахлан, заглушая взмахи лошадиных крыльев и завывание снежной бури.
Сквозь плотную завесу из снежных хлопьев он разглядел дозорных Магнуса, верхом на медведях патрулирующих границу королевских владений, и одно из животных слева тревожно зарычало.
— Кажется, я поторопился это сказать.
Он сделал знак своей армии следовать за ним и устремился вниз на врага.
Меньше чем через час Лахлан, наполненный силой и гордостью, с довольным видом осматривал покрытый пеплом снег. Не важно, со сколькими воинами он сразился, сила ни разу не изменила ему, и даже сейчас кровь бурлила у него в венах, и его тело гудело, готовое к новой битве.
Первая линия обороны Магнуса была близка к тому чтобы сдаться, так что у короля Крайнего Севера не останется другого выбора, кроме как встретиться лицом к лицу с Лахланом. Лахлан искал Фэллин, но вместо нее его взгляд остановился на Бродерике. Его друг был настолько сосредоточен на воине и звере, с которыми сражался, что не замечал врага, приближавшегося к нему сзади.
— Бродерик, береги спину! — крикнул Лахлан, но по поведению короля Фэй-Уэлш понял, что тот его не слышал.
Чертыхаясь, Лахлан бросился бежать, на ходу размахивая мечом, чтобы привлечь внимание одного из своих воинов, который сражался недалеко от Бродерика — безуспешно. Только в этот раз Лахлан пожалел, что он не полностью фэй и не может перенестись к другу, но едва эта мысль пришла ему в голову, как у него возникло странное ощущение.
Избавившись от непонятного чувства, он обнаружил, что теперь стоит рядом с ошарашенным Бродериком. Не имея времени, чтобы задуматься над тем, что произошло, Лахлан развернулся и всадил клинок в живот воину, который занес свой меч, готовясь обрушить его на затылок Бродерика. Выдернув меч, Лахлан обернулся к воину и зверю, с которыми сражался его друг, но они исчезли.
— Как ты это сделал? — спросил Бродерик, оправившись от изумления.
— Не знаю, но тебе повезло, что у меня это получилось.
У Лахлана вырвался торжествующий смех. Он сам не мог этому поверить, но он обладал магией. Теперь, когда он владеет мечом Нуады и новыми способностями, все будет по-другому, никогда больше негодяи не назовут его полукровкой и не усомнятся в его праве управлять. Его нельзя победить, никто никогда не будет снова распоряжаться им.