Когда я грузил фото, за спиной демоном возник Макс.
– Ты не перестаешь меня удивлять! – с вызовом бросил он. – В последний раз ты лично вел чей-то аккаунт год назад и сказал, что меньше, чем за пять миллионов, больше за такое не возьмешься. Она заплатила шесть?
– Я развлекаюсь.
– Развлекаются в постели, а не дроча на монитор.
– Ты это к чему?
– Дэн, еще в студенческие годы ты просил двинуть тебе в челюсть, когда ты съедешь с катушек от любви и забудешь о работе. Так вот, я готов двинуть! Потому что ты съехал. Повернулся на своей рыжей. Но только надо ли тебя бить? Или уже поздно?
– У меня все под контролем, – ответил я резче, чем нужно. Намного резче.
– Под чьим контролем? – вскипел Макс. – Судя по всему, под ее контролем.
Он ткнул пальцем в монитор, где как раз в открытом фотошопе был снимок рыжей.
– Ты убиваешь время на ерунду с этой девкой, раскручиваешь ее бренд вместо того, чтобы миллионы зашибать! – Он резко развернулся и отошел к дверям, словно смотреть на то, чем я занимаюсь, было выше его сил.
– Я и так, как ты выразился, их «зашибаю»… – с холодной злостью возразил я.
– Да? И именно поэтому ты сегодня на хрен послал тот заказ, который тянул на годовой бюджет Гваделупы? А потом умчался, включив форсаж, к ней? – Макс упер руки в дверной косяк.
– Все сказал? – Я медленно встал из-за стола.
– Почти, – процедил Макс. – Знаешь, Дэн, я бы смолчал, но ты сейчас думаешь не головой, а головкой. Натрахайся уже наконец, если яйца так жмут, и включай башку.
Карие глаза Макса отражали ночь, полную гнева. Он сам был воплощением ярости. Сдерживаемой. Пока.
Я подошел к нему. Всего несколько шагов – и годы дружбы.
– Ударь, – прищурился я. – Если считаешь, что ты абсолютно прав, – ударь. Я даже не буду ставить блок. И не врежу в ответ. Наверное, не врежу. Я ведь тоже не железный.
Макс ударил. Кулаком, разбивая костяшки в кровь. По косяку. Он проиграл битву самому себе. И взбесился окончательно.
– Льдов, ну ты и сволочь! Прекрасно знаешь, что я этого не сделаю, и провоцируешь!
– Может, я бешу тебя потому, что сам хочу как следует начистить твой благороднутый фейс?
– Так в чем же дело? – ощерился Макс. – Только предупреждаю: в отличие от тебя, я буду уклоняться.
– Так и скажи, что не сможешь подавить рефлексы, – хмыкнул я и резко, как в спарринге, оглушил его категоричной фразой, словно ударом под дых: – А по поводу утреннего заказа, который заставил тебя кончить пару раз при мысли о сумме в евро: я бы ответил отказом независимо от того, была бы рыжая в моей жизни или нет. Ты знаешь мое правило: никакой политики. Наша фирма не работает с раскруткой партий, выборами, продвижением законов и реформ в массы. Я понятно говорю? Или тебе повторить? Могу. По-русски, по-английски или матом.
– Но, мать твою, Дэн, там же охрененные бабки! Это совершенно новый уровень!
– Пока я принимаю решения, «Цитрос» подобные заказы брать не станет. Будь там хоть весь золотой запас США.
Макс отступил спиной вперед, ничего не сказав. Лишь заскрипел зубами и, пристально, с ненавистью глядя на меня, развернулся на пятках и пошел к себе в кабинет. Его дверь закрылась с оглушительным грохотом. А потом из-за нее послышался смачный мат. И что-то разбилось.
Отчасти я понимал бешенство Макса. Во всяком случае, почему он психует из-за заказа – так точно. И дело даже не в деньгах. Хотя… Кого я обманываю, в них тоже. Но главным образом – в амбициях и азарте. Макс был покорителем. Новые вершины, новые победы. Он мог бы стать спортсменом-чемпионом, при его-то воле. Но сын российского атташе в Турции, затем на Кипре и в Канаде мог лишь грезить об олимпийском резерве. Все в жизни Макса до его шестнадцатилетия было подчинено карьере отца. Потому он взрывался, когда я напоминал ему о его «почти аристократизме». Как сейчас, когда речь зашла о новом вызове его профессионализму.
Но есть вершины, восхождение на которые может сломать хребет альпинисту. Мне это в свое время пришлось понять. Помогли. А вот Макс…
В коридоре раздался гул шагов. Знакомых. А потом все стихло. Посмотрел на комп и понял: сегодня не вышло не только с любовью, но и с работой. Да и выпустить пар не помешало бы…
Как результат – два часа боксировал грушу в тренажёрном зале. Зато когда приехал домой, заснул как убитый. Правда, поутру проснулся тоже как убитый…
Дана
Когда Макс ушел, мы остались с Евой в кабинете один на один.
– Знаешь, я, кажется, решила, – произнесла она, кусая идеально накрашенные губы. – Аборт. Сможешь мне его сейчас сделать? По дружбе. Без этой кучи анализов и мутотени.
Ева сморщилась, словно сама мысль о том, что она беременна, доставляла ей физическую боль.
– Нет, – отрезала я так, что Ева села.
Хорошо, что не мимо стула. Но она быстро взяла себя в руки и, схватив сумочку, решительно подскочила.
– Значит, я найду другого врача.
– Ева. Сядь. И выслушай меня.
Она неохотно подчинилась.
– Я могу сейчас отвести тебя на кресло. Ширнуть тебе в вену коктейльчик, всадить лидокаин и включить вакуумный отсос. Пятнадцать минут, о которых ты потом можешь сильно пожалеть, – жестко сказала я. Словно пощечину залепила.
Но подруга – она на то и подруга. Не только жилетка для слез и соплей. И не только палочка-выручалочка. Но и хорошая дубина с шипами. Подруга скажет неприятную правду в лицо, даже если это разрушит многолетнюю дружбу. Главное – убережет от роковой ошибки.
– Тебя потом поштормит пару дней, – безжалостно продолжила я. – А на следующей неделе ты будешь вновь улыбаться Додику и костерить его же. Если все обойдется, то через пару лет ты, возможно, родишь малыша. А может – и нет. И дело даже не в осложнениях после аборта, хотя и они бывают. То же воспаление, гормональный сбой после первого прерывания беременности. У вас с мужем может просто не получиться. Резус-конфликт, группа-конфликт, иммунный отказ – причин много. Но итог таков, что даже ЭКО не станет панацеей.
– Но… – растерялась Ева.
– А вам захочется детей, ой как захочется. Додику хочется уже сейчас. Иначе бы ты не залетела. И что? Суррогатное материнство? Видела я таких родителей, которые тряслись над той, что вынашивала их ребенка. А что, чудесная же картинка: твой муж носится вокруг чужой бабы, пылинки с нее сдувает, прикладывает ухо к ее голому животу и млеет. А ты на это смотришь. И кусаешь губы. Вот точно так же, как сейчас. Но сделать уже ничего не можешь. Ни-че-го. Потому что каждая беременность в жизни женщины может стать последней.
– Ты хочешь, чтобы я оставила ребенка? – Ева подняла на меня взгляд.
– Я хочу, чтобы твое решение было обдуманным. Не потому, что тебе именно в эту минуту вожжа под хвост попала. И не потому, что завтра срочная съемка и тебе надо на ней быть без токсикоза… Подумай. Лучше – не одна, а с Додиком. И только когда ты точно все взвесишь, приходи ко мне. У тебя еще есть полторы недели.
– До свадьбы? – заторможенно спросила она.
– До женской консультации или аборта! – рявкнула я, а потом посмотрела на Еву и поняла: ей за руль сейчас не стоит садиться.
– Звони своему Додику, – скомандовала я. – Пусть тебя заберет.
Самое удивительное – Ева послушалась. Как механическая кукла достала телефон и лишенным любых эмоций голосом назвала адрес.
Виновник примчался быстро. Словно печенкой чуял, что все из-за него. Увидел меня в халате, спускающуюся следом по ступенькам бледную Еву и помрачнел. Явно все понял и предположил худшее.
Пока Ева усаживалась на пассажирское сиденье, я тихо, так, чтобы она не услышала, произнесла:
– Ты поторопился.
Он сглотнул.
– Она… тоже? – также едва слышно произнес Додик, имея в виду аборт.
Хотя какой Додик? Давид Соколов – крупный предприниматель, глава холдинга. Самым еврейским в нем было имя, данное в честь прадеда. Он не был красив глянцевой мужской красотой. Скорее чем-то напоминал Челентано. Чуть лысоват, чуть нагловат, но, бесспорно, умен. Дьявольски, я бы сказала. И единственным его слабым местом была Ева, которую он по-настоящему любил, несмотря на все ее выкрутасы.
– Еще нет. Так что ей не стоит волноваться, и вообще. Береги и ее, и ребенка. И прими ее решение, каким бы оно ни было.
– Спасибо. – Я удостоилась внимательного, пронизывающего взгляда. – Тебя подвезти?
– Нет. Сама доберусь.
Если честно, просто хотелось побыть одной. Длинный, дикий, сумасшедший день, кажется, заканчивался. А ведь это я еще в отпуске! Что будет, когда я вернусь к работе?
Хотелось пить, есть, спать. Спать – особенно. Двойную порцию. Решила купить чизбургер и кофе, чтоб не заморачиваться с ужином. Но когда пересчитала финансы… В общем, если измерять деньги в кучках, то у меня в кошельке была ямка. Смс сообщило, что на карточке у меня чуть больше, чем ничего, – ровно на проезд и буханку хлеба.
Зайдя в продуктовый, я печально вздохнула над хлебным прилавком. И тут меня осенило… У меня же есть еще бонусная карта, на которой скопилось аж пятьсот баллов. Эти самые баллы были сейчас как луч надежды в темном царстве, когда вокруг безнадега и мрак. Они были как Гендальф из «Властелина колец», который появился на вершине холма с подмогой во время битвы за Хельмову Падь.
Как мало, оказывается, нужно для счастья… Всего лишь буханка хлеба, сок, пачка печенья и небольшой кусочек сала. Последнее – маленькая месть Шмулику, который вроде как не должен был позариться на некошерную свинину. Забегая вперед: сосед оказался еще тем греховодником и слямзил половину. И неважно, что на полочке у него лежала кипа, а рядом стояла Тора. Сосед сокрушенно признал себя шлемазлом и вгрызся в бутерброд.
Следующий день прошел на удивление тихо и спокойно. Но едва пятничный вечер вступил в свои права, как позвонил Дэн.
– Не хочешь развеяться? – заговорщицки предложил он.
Я не могла отказаться. Но когда узнала, что ждет нас не кафе или вечерняя прогулка, а ледовый и коньки… Задний ход давать было поздно, да Дэн и не позволил бы.