О чем мне популярно и объяснили в закрытом кабинете. Вернее, объяснил.
С ним мы уже встречались. Когда я был еще студентом. Третий курс. У меня тогда было море амбиций и ни гроша за душой. Хотелось всего: денег, славы, признания.
Взломать защиту Пентагона я, правда, не пробовал, но все равно вляпался. В политику. Мне тогда заплатили за хайп. Тот срач вышел знатный. Такой, что даже первому новостному пришлось его осветить: так гудел инет. Вот только оказалось, что платили мне сепаратисты. И я был всего лишь пешкой в большой и грязной игре структур.
Меня должны были минимум вышибить из универа, максимум – полет со студенческой скамьи закончился бы приземлением на тюремную. Но полковник Миронов посчитал, что талантам программиста можно найти лучшее применение на свободе. Правда, свободе условной: мои яйца Миронов так и не выпустил. Потому время от времени я работал не на контракт, а на Родину. Бескорыстно. В одиночку, не впутывая свою команду. С полной выкладкой, до состояния «даже если сдохнешь – все равно будешь работать».
Кто-то считает маркетинг ерундой. Модным словом. Возможно, термин и новый, но «начинка» в нем старая. Те, кто управляли толпой, были всегда. Серые кардиналы, закулисные интриганы, тонкие политики. Изменились времена, но суть осталась прежней: безопасность страны – это безопасность информации.
Смута легко прорастает в умах, особенно если всходы поливать правильно разбавленной ложью, которая неотличима от полновесной правды. И в наш век свободы слова и словоблудия самыми уязвимыми стали не воздушные границы, не госсекреты, а умы простых людей. Войны больше не ведутся с помощью мечей и стрел. Но они не стали менее страшны: террористические акты, гражданская война, перевороты, начинающиеся с обычных флешмобов и демонстраций.
Безопасники ликвидируют тех, кто угрожает стране и ее гражданам. А я… Я тоже в определённой мере ликвидирую, только последствия интернет-вбросов. Тех, что способны на волне хайпа разжечь национальную или религиозную ненависть. Это не цензура. Это мера, которая не даст государству захлебнуться в крови, когда ночи окрашены гневом.
А что до свободы слова… Сейчас, благодаря сети, ей уже не исчезнуть.
– Льдов. Мы с тобой уже говорили. Правда, это было годы назад, но мне казалось, что ты понял… – начал Миронов, внимательно посмотрев на меня.
– Понял. Вы доходчиво объяснили. Но, похоже, я не смог вовремя донести эту мысль до своих подчиненных.
– А сейчас донес? – спросил Миронов жестко.
– Да, в полной мере. Как только ваши люди закончили свою работу, моя команда сразу же сделала откат по всей рекламной кампании. Деньги заказчику возвращены, убытки покрыты за счет фирмы.
– Заказчику… – Миронов побарабанил пальцами. – А ты в курсе, что твоего заказчика спонсируют из-за границы?
– Предполагал. Поэтому и запретил Максу.
– Я в курсе, что запретил. Иначе бы мы с тобой разговаривали не в моем кабинете. И как бы ты ни старался выгородить его, сейчас он вляпался сам. По своей инициативе.
Миронов выдержал паузу и добавил:
– Что же, могу тебя поздравить. Теперь ты будешь выполнять задания не в одиночку…
Выходил я из кабинета Миронова с мыслью: мало я Максу врезал. Мало.
А еще я думал о рыжей. Прошло гораздо больше часа, и она явно проснулась. Но так и не позвонила. Я набирал ей несколько раз, но она была недоступна. К квартире подъезжал с мрачным предчувствием. И оно не обмануло. Едва я открыл дверь, как все понял. И выругался.
Ненормальная рыжая. И где ее теперь искать? С ее выключенным телефоном и геолокация бесполезна.
Ударил по стене, разбив костяшки в кровь. А потом оседлал байк и помчался на съёмную квартиру рыжей.
Дана
Не знаю, сколько я бродила по улицам города, но ноги сами принесли меня к подъезду блочной многоэтажки. У входа вновь сидел пенсионный патруль, окинувший меня неприязненным взглядом. Три стража смотрели на меня, как три двустволки. Пока одна из них, уже собравшаяся было крикнуть мне очередной комплимент, не схватилась за сердце, вмиг побелев.
Обида, злость… все отошло на второй план. Сейчас я была не обманутой Даной Убий, а врачом. И передо мной сидел пациент. С приступом острой сердечной недостаточности.
Я подскочила к бабуле, заглянув той в глаза. Зрачок был расширен от боли.
– Чего хватаешь, не видишь, ей плохо! – гаркнула на меня вторая «сторожевая», сухощавая, с пергаментной кожей, напоминавшей запечённое яблоко.
– Я врач. Мне положено хватать, – рявкнула я в ответ, стараясь расстегнуть тугую куртку, которая, как назло, сдавила горло пожилой женщине. – А вы лучше вызывайте неотложку.
Последнее бросила через плечо, не глядя. Звук нажимаемых клавиш дал знать, что компаньонки той, которой стало плохо, все же не только охают и причитают.
Я уложила больную так, что под головой у нее оказался валик из моей куртки, а ноги были свешены. Расстегнула ее чертов замок и начала говорить, скрещенными ладонями ритмично надавливая на грудь. Непрямой массаж сердца. О нем знают все, но правильно провести без подготовки – на это способен не всякий: нажимать стоит плавно, особенно в первый раз, чтобы определить эластичность грудной клетки. Не делать толчкообразных движений – это верный путь, чтобы сломать ребра. Не сгибать рук, а давить своей массой. Не отрывать ладоней от груди. И не сдаваться, бороться. Действовать без паники и страха, которым дай волю – и они захлестнут с головой, отнимая драгоценные секунды, отведенные небом врачу на спасение жизни.
Под пальцами я почувствовала пульс: это кровь. Вот сердце сократилось, и она синхронно понеслась по сонным и бедренным артериям, лучевым венам.
– Нитроглицерин есть у кого? – не разрывая зрительного контакта, крикнула я.
– Да чего ж это я! – послышалось за спиной. – Совсем Микулишна меня напугала. Да-да, с собой даже… Я без него на улицу ни шагу…
Таблетку под язык я все же смогла засунуть. А спустя десять минут бабулька начала отходить. Слава Богу, не в мир иной. Когда приехала скорая, она хоть и полулежала в холодном поту, к счастью, пик приступа прошел. Но ее все равно отправили в больницу. Фельдшер, узнав во мне коллегу, слушал не причитания старушек, а мой краткий отчет: что, когда, как, чего давалось.
Скорая уехала, а я потянулась за своей курткой. Одна из двух оставшихся старух с совершенно новой интонацией, которой я до этого не слышала, произнесла:
– Значит, врач… – в ее голосе смешались и недоверие, и… Капец мне. Полный и окончательный. – Присядь милая, а то на тебе лица нет… – между тем вещала бабуля.
И удивительно, морщины на ее лице разгладились, а голос стал необычайно приветливым.
Я же, оглушенная вновь вернувшимися чувствами, неожиданно для самой себя и вправду села.
– Спасибо тебе за Микулишну, родненькая…
От такого обращения глаза почему-то защипало, и… Черт! Меня все же накрыла истерика. Запоздалая. Когда слезы бегут, а ты смеешься. И не можешь ничего с собой поделать.
– У вас закурить будет? – сквозь смех и слезы спросила я.
Мне, некурящей, нужно же как-то успокоиться. Странно, но у бабок было.
Когда во дворе взревел мотоцикл, мы втроем сидели на лавочке у подъезда, курили крепкие папиросы и смеялись тем отчаянным смехом, которого боится даже смерть. Удивительно, в этом большом городе меня поняли те, кого я считала… ну не друзьями точно.
– О, гляди, говнюк твой нарисовался, – выдала бабка, поудобнее перехватывая свою клюку.
Дэн, слезший с мотоцикла, так и замер со шлемом в руке.
– Чего это? – не понял он, глядя лишь на зареванную меня.
– Того это. Она Микулишну сегодня от смерти спасла. А мы сейчас ее от паразита спасаем.
– Так вы ее на днях костерили…
– Да, материли. Потому что Данка наша, родная. А родню, любя, и крепким словом обласкать не грех. От души. А ты, паразит…
– Дана? – спросил меня брюнет, все еще не понимая.
Пришлось пояснить. И про список его гребаный в синем органайзере, и про его ложь. И про все, что о нем думаю.
Высказавшись, я поняла, что не могу его больше видеть. И не хочу. Я вскочила и стрелой помчалась в подъезд. Бабульки, хотя я от них этого и не ожидала, прикрыли мое отступление. Они держали оборону отважно. Не хуже, чем под Сталинградом.
Глава 14
Поцелуи – лучшая анестезия, если к ним прилагается лидокаин.
Дана Убий
Едва я оказалась в темноте подъезда, как рядом со мной раздалось:
– Эта та самая рыжая курва?
– Да. Вали ее!
От удара под ребра я заорала. Голова ударилась о стену, едва не расколовшись.
Нападавших было двое. Те самые, из подворотни. Я их узнала. Но не успела удивиться.
– Коза, тебя предупреждали, чтобы ты к нему не лезла? – Меня тряхнули так, что затылок вновь поздоровался со штукатуркой. – Какого хрена ты к нему в койку опять запрыгнула?
– Опять? – из сдавленного горла вырвался лишь слабый хрип. Мозг и вовсе отказывался связно мыслить.
– Сама виновата, раз поперлась. Отступила бы – осталась бы цела… – издевательски печально протянул тот, у которого был выбит передний зуб.
Второй мордоворот оказался дьявольски силен. Схватив за горло, он чуть приподнял меня от пола. Ровно настолько, чтобы я могла лишь носками касаться замызганной плитки.
– Да забирайте своего козла. Он мне не нужен, – просипела я, стараясь стоять на цыпочках. Задушит ведь, придурок.
Меня опустили на пол, так что я смогла стоять. Но обрадовалась рано. Перед глазами блеснула заточенная сталь. «Лицо порежут», – подумалось отстраненно. Словно все было не здесь, не со мной.
– Может, оставить шрам на твоей мордашке? – ухмыльнулся тип с дыркой в зубах, играя ножом. – На память. Чтобы хорошо помнила о своем обеща…
Договорить он не успел, пиликнул домофон, по глазам резанул свет из дверного проема, и оттуда вихрем налетел Дэн.
Я почувствовала на губах вкус боли, крови и облегчения. Еще четверть часа назад я и не думала, что буду так рада видеть брюнета. Рада и зла!