Глава 1 СЕКС-ЛИКБЕЗ ДЛЯ МОРЯКОВ
Мы были в открытом океане. Рефрижератор «Нестор Махно», на борту которого я уже четвертый день находился в роли корабельного врача, ходил под либерийским флагом и в данный момент имел на борту груз аргентинской говядины и американских ножек Буша. Нормальный бизнес. А еще через десять суток мы должны были оказаться в Гамбурге, где я попросту слиняю на берег, и капитан Довженко, такая уж у него была знаменитая фамилия, опять окажется без «ликаря».
Не знаю, догадывался ли он о такой возможности, но, сидя с ним за одним столом в кают-компании, я уже не однажды ловил на себе его пытливый взгляд Что касается моих обязанностей врача, то пока что, слава богу, я был без работы. Никто из команды на здоровье не жаловался, у меня в амбулатории был полный порядок, так что я шлялся по судну, бездельничал и точил лясы со всеми, кто не был чем-нибудь занят. А для пытливых взглядов, по-моему, была еще одна, и, возможно, более веская причина.
В первый же день, когда «Махно» еще стоял у пирса, офицеры, а я теперь тоже относился к этой категории, собрались в кают-компании на ужин и принялись за салаты. Неожиданно дверь открылась, и в салон вошла женщина, несшая поднос, на котором были расставлены стаканы с компотом из сухофруктов.
Я посмотрел на нее и обмер. Сердце сильно ударило в грудь, и от ног поднялась холодная волна. Эта женщина была до боли похожа на Настю.
Конечно, позже, когда я уже присмотрелся к ней, то понял, что сходство это было весьма приблизительным, но в первый момент я испытал шок. Я сам, своими руками, похоронил мою Настю на окраине Душанбе, выбрав такое место, чтобы ее могилу никто и никогда не смог ни найти, ни осквернить. И вдруг на другом конце света она неожиданно оказывается на идущем через океан судне. Наверное, на моем лице отразилось что-то необычное, потому что она задержала на мне взгляд и чуть-чуть нахмурилась. Однако, через несколько секунд, когда она поставила поднос на стол и открыла рот, наваждение улетучилось.
— Ось я тутачки компотик принесла, кушайте на здоровьичко, — жеманно произнесла она с мягким украинским акцентом и, значительно посмотрев на капитана, повернулась к двери.
Но капитан остановил ее и, бодро пережевывая огурец, сказал:
— Галя, познакомься, это наш новый судовой эскулап. Его зовут Евгений Викторович. Так что прошу любить и жаловать, а если тебе вдруг захочется заболеть, то обращайся к нему.
Галя повернулась ко мне и, придерживая короткую юбчонку, на которой спереди висел микроскопический белый кружевной передник, сделала книксен.
— Очень приятно. Галя.
Я оторвал зад от стула и, проглотив кусок, ответил:
— Евгений. Тоже очень приятно.
Она сладко улыбнулась и, виляя довольно выразительной попкой, вышла.
Я с облегчением вздохнул и воткнул вилку в салат.
Нет, подумал я, конечно же — нет.
А ведь как похожа!
Но это только внешне, и то метров с пятнадцати. А когда она заговорила, то я понял, что эта капитанская подстилка не имеет ничего общего с той чистой и нежной женщиной, которая разбудила меня однажды утром в тайге. И то, что она принадлежала капитану, я тоже понял сразу. Ее выдал интимный взгляд, брошенный на загорелого молодчагу мастера. Да и вообще, всем известно, что капитан обычно сам выбирает себе буфетчицу на рейс, чтобы было с кем покувыркаться в свободное от вахт и прочей работы время. Так сказать, заместительница жены.
А уж прочие помощники, штурманы и механики, не говоря уже о простых матросиках, могут обходиться, как хотят. Хоть в кулак, хоть друг с другом. Я набил рот салатом и совсем успокоился. Мое сердце угомонилось и снова стучало ровно и уверенно.
Однако теперь появились другие мысли.
Конечно, меня нисколько не интересовала буфетно-постельная душа этой бабенки, но то, что внешне она была так же гибка и стройна, так же подвижна и легка, как Настя, возбудило меня. И та моя часть, которой было наплевать на высокие чувства, ожила и заинтересовалась появлением в непосредственной близости подходящей девки. И я, не очень-то и сопротивляясь пожеланиям этой самой моей части, которая располагалась чуть ниже брючного ремня, подумал о том, что неплохо было бы этой буфетчице засадить по самые гланды.
Сначала эта мысль была неявной и мимолетной.
Но, когда я принялся за приготовленный Галей хорошо прожаренный бифштекс, я подумал, что мысль эта на самом деле весьма неплоха. А когда дело дошло до компота, который она так красиво принесла, я уже твердо решил, что заправлю-таки свой эклер в ее мохнатый сейф. Желательно, конечно, чтобы он был не мохнатым, а гладко выбритым.
Но это уже частности.
Поблагодарив присутствующих за компанию и пожелав им приятного аппетита, я поднялся из-за стола и отправился к себе в амбулаторию, чтобы в спокойной обстановке переварить обед и впечатления, которые произвела на меня эта Галя.
Выйдя на палубу, я с удовольствием наполнил легкие чистейшим морским воздухом и осмотрелся. Вокруг до самого горизонта простиралась сверкающая поверхность океана. До этого я никогда в жизни не видел такого огромного пространства, и оно производило на меня очень неслабое впечатление. На небе не было ни единого облачка, и только несколько чаек, покрикивая, кружились за кормой корабля.
Где-то в глубине корабля глухо шумели машины, и легкая вибрация отдавалась в ступнях. Одна из дверей надстройки открылась, из нее выскочил матрос с ведром, выплеснул грязную воду за борт и шмыгнул обратно. Дверь закрылась, и я снова остался на палубе один.
Раздумав идти к себе, я повернулся и пошел на бак.
Облокотившись на фальшборт в самом носу судна, над форштевнем, я почувствовал медленную и неглубокую килевую качку. Судно то приподнимало свой нос, то медленно опускало его, и мне это нравилось.
Я слышал о том, что всякая морская романтика существует только для людей, далеких от моря, а те, кто работают на воде, не видят ничего этого и ничем не отличаются от колхозников, работающих на полях и плюющих на красоту бесконечных просторов.
Возможно, это и так. Но я-то был как раз человеком, не имевшим к морю никакого отношения, и поэтому кайфовал на полную катушку. И все эти сверкающие дали, закаты, качка и прочий морской антураж были для меня как новая шикарная игрушка.
Наш рефрижератор, или на морской фене — рифер, был, как и положено, выкрашен в белый цвет, чтобы не очень нагревался под жарким экваториальным солнцем. Кстати, о морской фене. У них тут тоже, оказывается, свой базар. И не всякий с первого раза может врубиться, о чем это морячки бакланят. Ну, например, я до сих пор не знаю, что значат эти «майна» и «вира». Понятное дело, это — вверх и вниз. А вот что куда — я без понятия. Ну и еще много всяких слов вроде этих. Капитан у них, например, — мастер, старший помощник — чиф, боцман — дракон. Второй помощник — секонд, старший механик — дед, а мотористы — так тех попросту маслопупыми кличут, а еще — мотылями. Ну да ладно, мне с ними детей не крестить, так что ихняя феня мне до лампочки. Мне бы только до Гамбурга добраться.
А что касается отношений на корабле, то как-то уж так принято, что боцман, он же — дракон, является правой рукой капитана, а также его цепным псом и стоячим членом, посредством которого капитан, не пачкая белоснежного кителя, имеет всех нижних чинов. Вот и на здешнего боцмана Михалыча, а они все или Михалычи или Егорычи, матросики посматривали с уважением, а чаще с опаской.
В холодильниках, как и положено, мерзли аргентинская говядина и американская курятина. Но, сдается мне, эти хохлы возили не только заокеанскую хавку. У меня на всякие темные дела нюх — дай бог каждому. Я все эти макли просекаю автоматом.
На второй день плавания, когда я обходил судно, принимая его на предмет антисанитарии, я заметил, что когда совал нос в некоторые закоулки, сопровождавшие меня секонд и боцман напрягались, как в игре «холодно — горячо». Ну, я быстренько менял курс и направлялся в другую сторону. Зачем людей зря беспокоить! Это их пироги, а я тут не при делах. Или, например, неоднократно замечал, что стоят два матросика и базарят о чем-то вполголоса. И оглядываются при этом. А как увидят меня — тут же начинают громко трендеть о какой-то ерунде. Я эти детские дела давно уже проглотил и переварил. Можно было бы предположить, что это их личное отношение ко мне, типа — не заслуживаю доверия, но заработать недоверие за два дня невозможно, так что зуб даю — это у них были разговоры о своих делишках. А какие могут быть темные дела на корабле? Конечно же, контрабанда. Но, опять же, это не мое дело.
Постоял я на носу, подышал свежим воздухом и пошел все-таки к себе в лазарет. Скипятил водички, забодяжил чашечку кофе, а тут в дверь стучат. Тихонько чертыхнувшись, я радушно произнес:
— Да-да, войдите!
Дверь открылась, и через комингс, пригнувшись, перешагнул один из матросов. Это был тот самый Мыкола, который стоял тогда у трапа.
— День добрый, Евгений Викторыч, — уважительно сказал он.
Теперь я для него был не просто хмырь с берега, а уважаемый корабельный врач. И он со свойственной хохлам склонностью к чинопочитанию демонстрировал мне свой полный респект.
— Привет, Мыкола, — ответил я, — заходи. Мыкола закрыл за собой дверь и засмущался.
— На что жалуешься? — спросил я и покосился на дымящуюся чашку кофе.
— Та вот… — промямлил он, теребя пряжку ремня.
— Ну что, говори, не томи! Заболел, что ли? Судя по внешнему виду, на тебе пахать можно. Что случилось?
— Та… С конца капаеть, Евгений Викторыч. Сначала я не понял, а потом мне стало смешно, но я принял серьезный вид и сказал:
— С конца, говоришь, капает? И давно?
— Та ни… только сегодня закапало. У обоих.
— Та-ак… Это вас двое теперь, значит?
— Ага… Я и Петро.
— А Петро где?
— Та он за дверью ждеть.
Я подошел к двери, распахнул ее и увидел притулившегося к стенке длинного и тощего Петро, который, увидев меня, встал прямо и тоже засмущался.
— Та-ак, — сказал я многозначительно, — ну, заходи, сексуальный маньяк.
Он вытаращился на меня и встревоженно спросил:
— Який такий маньяк? Мы не маньяки, Викто-рыч, мы нормально отдыхали…
От волнения он не мог выбрать, говорить ли ему на чистом русском, который он отлично знал, или прикидываться дремучим селянином из Диканьки. Я эту хохлацкую заморочку давно уже просек.
— Давай, давай, заходи! Сейчас разберемся. Загнав его в амбулаторию, я запер дверь на ключ и демонстративно убрал его в сейф. Оказавшись запертыми, Петро и Мыкола забеспокоились, и Мыкола спросил:
— А эта… Зачем дверь зачинили, Евгений Викторович?
— А затем, Мыкола, что сейчас в рамках борьбы с венерическими заболеваниями принята особая резолюция Совета безопасности ООН, в соответствии с которой вы оба представляете собой угрозу для международного сообщества.
Они вытаращились на меня, но на лице Петро тут же проступила хитрая усмешка:
— Шутите, Викторыч!
— Шучу, говоришь? А ты спроси у мастера, он тебе объяснит. Это ты на своей батькивщине можешь с триппером гулять, сколько влезет. А здесь, в открытом океане, который является достоянием всего человечества, ты представляешь собой угрозу для экологии. И потом, может, это и не триппер у вас, а ураганный СПИД. Слышали про такой?
Оба отрицательно замотали головами, и на их лицах отразилось сильное беспокойство. Я огорченно покивал и сказал:
— Значит, не слышали. А должны бы! Так вот, ураганный СПИД, или обвальный синдром иммунодефицита, появился не более трех месяцев назад. Новый штамм вируса развивается за восемь дней и после этого захватывает весь организм примерно в течение десяти часов. Средства, способного остановить ураганное разрушение иммунной системы, нет, и через десять часов человеческий организм не способен сопротивляться ничему. Даже отравляющему воздействию собственных отходов жизнедеятельности. Поэтому ураганный СПИД называют еще «мочевым отравлением». Собственная моча становится для организма ядовита, как мышьяк, и человек умирает в течение суток. И между прочим, в страшных муках. Причина такой резкой мутации неизвестна, хотя некоторые ученые предполагают, что это связано с изменением активности Солнца. С тех пор, как обнаружили эту новую разновидность вируса, от него погибло около восьмидесяти тысяч человек.
Я увлекся и гнал телегу, как наперсточник, почуявший, что клиент созрел и с ним можно делать все, что угодно. И, кстати, именно тогда я понял, что такое настоящий морской прикол.
— Причем не менее одиннадцати тысяч из них были именно моряками дальнего плавания, — добавил я, сделал паузу и просверлил обоих матросиков взглядом сталинского следака.
— Садитесь на кушетку, — приказал я им, — и рассказывайте.
Они одновременно опустились на клеенчатую медицинскую кушетку, стоявшую у переборки, и посмотрели друг на друга. Здоровенный Мыкола хлопал глазами, а похожий на жердину Петро побледнел, и на его лбу выступил пот.
— Рассказывайте все, как есть. Когда, с кем, сколько раз, где, способ, короче — все как на духу.
Я открыл шкафчик и нацепил себе на морду марлевую повязку.
Усевшись за письменный стол, я посмотрел на них и сказал:
— Я жду.
И вынул из ящика стола шприц для промывания ушей размером с автомобильный амортизатор. Положив его на стол рядом с правой рукой, я снова посмотрел на них, и Мыкола, вздохнув, начал свой горестный рассказ:
— Ну, яка така история…
Я резко прервал его, стукнув ладонью по столу, и сказал:
— Значит так, Мыкола. Или ты нормально говоришь по-русски, а я знаю, что ты это умеешь, или я запру тебя в изолятор до берега, а там вызову переводчика. Если доживешь. Понял? Он вздохнул и начал снова:
— Ну, мы с Петром пошли на берег, как раз у меня вахта кончилась, а он тогда вообще свободен был. Ну, зашли в этот бар, как его…
И он посмотрел на Петра. Петр поморщился и выдал:
— «Вайлд сэйлор»,[12] кажись. Да, точно.
— Адрес! — выстрелил я в него вопросом.
— Да какой там адрес, Евгений Викторович, — заныл Мыкола, — кто ж его знает, этот адрес? Ну, это за пакгаузом направо, там заправка «Шелл», а рядом — бар этот самый.
Я чиркнул несколько слов в тетрадь и сказал:
— Так, дальше!
Похоже, что оба размякли, как расколовшиеся урки на допросе, и теперь, как положено, будут топить друг друга.
— Ну вот. Зашли мы в этот бар, — продолжил Мыкола, — и начали отдыхать. Там одни мореманы, так что все кругом свои, все нормально.
Я кивнул.
— Ну, отдыхаем, значит, берем выпивку, а потом, когда уже захорошело, подсаживается к нам китаец и говорит…
— По-китайски говорит? — перебил я его.
— Зачем по-китайски, — удивился Мыкола, — нормально, по-русски говорит.
— Так… Китаец — по-русски, — пробубнил я себе под нос, чиркая в тетради, — продолжай.
Мыкола, вытянув шею, попытался заглянуть в тетрадь, но я закрыл ладонью написанное и строго посмотрел на него.
— Ну, в общем, не желаете, говорит, девочку, а тут Петро…
— А что Петро, — вскинулся тот, — что Петро? Ты за себя говори!
— Ну, в общем, привел он девчонку китайскую лет пятнадцати, смазливая такая мокрощелка, а Петро уже и лыка не вяжет.
— Зато ты трезвый был, как стекло, — возмутился Петро, — а кто три раза в гальюн блевать ходил?
— И вовсе не три, а только два! Ну вот… Привел он, значит, девку эту, мы дали ему пятьдесят зеленых, а он…
— Какие пятьдесят, ты же говорил, что сто?
— Я говорил? — смутился Мыкола, — а может, и сто. Разве упомнишь, мы же пьяные были.
Петро посмотрел на него с подозрением, и я понял, что Мыкола откроил на этом деле полтинник.
— Так вот, взяли мы девчонку эту и пошли с ней за пакгауз. А там вот это самое и… вот.
Я понял, что рассказ подошел к эротическо-сексуальной части, и, сделав очень серьезное лицо, сказал:
— Что — «это самое»? Говори яснее.
— Ну, Петро ее…
— Опять Петро! — возмутился тот. — А кто ее загнул и засадил ей в задницу по самые помидоры? Она только пискнуть успела!
Мыкола повернулся к Петро и, прищурившись, ехидно спросил:
— А кто ей в это время в рот засунул так, что чуть все зубы не выбил?
— А ты ей в рот не совал, что ли? Что, не совал? Теперь они сидели на кушетке, повернувшись друг к другу, и, забыв о приличиях, швырялись взаимными обвинениями.
— Я-то совал, а кто ей в это время скважину полировал, как корабельную медяшку?
— Как медяшку, говоришь? А кто к ней с заду пристроился, когда я ее с переду отоваривал?
В общем, я понял, что оголодавшие за рейс морячки за пятьдесят долларов отодрали бедную китаяночку во все дыры и нормально подцепили обыкновенный триппер. А ей за это удовольствие — хорошо, если десятка от сутенера досталась. Я вздохнул и прервал их излияния:
— Так, все понятно.
Они замолчали и уставились на меня.
— И контрацептивами вы, конечно же, не пользовались?
— Чем? — одновременно спросили оба.
— Презервативами, вот чем, — грозно сказал я, — обыкновенными гондонами!
Они понурились, из чего следовало, что им было не до этого.
— И вот теперь вы пришли в амбулаторию и пудрите мозги вашему врачу. А вы знаете, что одним из способов спасти больного от ураганного СПИДа является своевременная стерилизация, — и, предупреждая вопрос, я сразу пояснил, — то есть полная кастрация?
Оба сексуальных маньяка были полностью разбиты и деморализованы. Я решил, что с них хватит, и закончил свое выступление следующими словами:
— Возможно, это и не ураганный СПИД. Может быть, у вас просто триппер. Но, насколько мне известно, представители желтой расы являются переносчиками особой формы триппера. И у меня может не оказаться подходящих медикаментов. Вы-то, наверное, рассчитываете на пару уколов бициллина в задницу, и все. Так вот, приготовьтесь к тому, что каждому из вас предстоит провести курс из сорока пяти уколов, причем довольно болезненных. Инъекции делаются через каждые пять часов, причем после этого нужно приседать в течение десяти минут, чтобы лекарство рассосалось как следует.
Я сделал паузу и многозначительно добавил:
— Это если у вас просто триппер. Спускайте брюки, оба!
Они вскочили и начали расстегиваться.
Мне предстояло элементарно взять у морячков мазки, а потом, выгнав их из амбулатории, спокойно исследовать их под микроскопом. И все дела. Встав из-за стола, я подошел к стеклянному шкафчику и стал рыться в нем в надежде найти чистые предметные стекла.
А в это время посреди кабинета торчали два унылых моремана со спущенными штанами. Они стыдливо прикрывали натруженными руками вывалившееся хозяйство и вполголоса переругивались.
На столе стоял безнадежно остывший кофе.
На следующее утро вся корабельная элита собралась, как всегда, в кают-компании на завтрак.
Рассевшись вокруг большого овального стола красного дерева, мы после обычных приветствий и шуток принялись за еду. И только я положил себе кусок жареной рыбы, как старпом, пережевывая кусок бутерброда с сыром, озабоченно повернулся ко мне и сказал:
— Вот у меня тут вопрос к медицине имеется. Может, Евгений Викторович разъяснит мне, что к чему?
Остальные притихли, а он, оглядевшись, продолжил:
— Вы знаете, Евгений Викторович, у меня есть жалобы на здоровье.
Я, изобразив на лице внимание и готовность помочь, повернулся к нему. А остальные смотрели на нас, и по их лицам я понял, что на самом деле никаких жалоб у него нет, а просто происходит обычный морской прикол. На корабле, в размеренной и однообразной жизни, ничто не ценится так высоко, как хорошая хохма.
— У меня, Евгений Викторович, симптомчики появились. И поэтому я хотел бы посоветоваться с вами и выяснить, не подцепил ли я случайно какуюнибудь экзотическую заразу вроде горбатого триппера.
— Горбатого триппера? — удивился я. — А это еще что такое?
Все зашевелились, и чиф с удовольствием рассказал историю о морячке, который вернулся с берега согнутый в три погибели и пошел жаловаться врачу. Рассказал он ему, что трахнул проститутку в борделе и после этого его и согнуло. Врач посмотрел, а у матросика рубашка к брюкам пристегнута. Ну, он и объявил мореману, что у того очень редкий и опасный горбатый триппер. И давай ему уколы в жопу засаживать через каждые два часа, чтобы неповадно было на берегу блядовать.
Все посмеялись, и я понял, что вчерашняя история с Мыколой и Петром уже стала известна на всем корабле. А чиф, покряхтев, продолжил:
— Ну так вот, горбатый он или нет, я не знаю, а вот то, что все матросики наши свои концы в марганцовке мочат — это факт. И сдается мне, что медицина должна просветить драгоценное корабельное руководство на этот счет. А то, если мы все сляжем с ураганным СПИДом, кто же будет вести наше судно через моря и океаны, навстречу штормам и штилям?
Я все понял и, запив рыбу чаем, с удовольствием рассказал присутствующим о вчерашнем визите двух горемык. Рассказывал я в подробностях и даже в лицах. Салон неоднократно оглашался хохотом, и, когда я закончил свой рассказ, секонд, вытирая слезы, выступившие от смеха, выдал резюме:
— Надо поручить медицине прочитать среди низших чинов лекцию о беспорядочных половых связях и сопутствующих им заболеваниях. В частности, об ураганном СПИДе. И чтобы под расписку. Во всем порядок нужен.
Завтрак окончился в атмосфере общего веселья, и я подумал, что, наверное, быть моряком не так уж и плохо. Вот только как быть с половыми связями…
Выйдя на палубу, я пошел на корму и, поворачивая за надстройку, столкнулся с Галей, которая шла мне навстречу, опустив голову. Она ткнулась лбом мне в подбородок и чуть не упала от неожиданности. Я подхватил ее за плечо и случайно задел при этом за ее небольшую, но, как оказалось, весьма упругую грудь.
Она подняла на меня глаза и кокетливо сказала:
— Ой, Евгений Викторович, вы меня так испугали! Ну разве можно? У меня аж дух захватило. Фу-у…
Я продолжал держать ее за плечо, и она, положив свою ладонь поверх моей руки, спросила:
— Ну что, вы долго будете держать меня? При этом ее рука сжала мою кисть, и она медленно сняла ее со своего плеча.
— Честно говоря, отпускать не хочется, — откровенно признался я.
Ее пальцы скользнули на мою ладонь и пощекотали ее знакомым с самого детства движением, которое всегда означает только одно — «я тебя хочу». Я ответил ей тем же, и ее зрачки расширились.
Она сделала инстинктивное движение телом в мою сторону, но тут же отпустила мою руку и, проведя ладонью по лбу, отстранилась.
— Жарко, Евгений Викторович, — сказала она негромко и посмотрела мне в глаза.
— Да, пожалуй, — согласился я и осторожно провел пальцем по ее шее с левой стороны.
Она наклонила голову набок, слегка прижав мою руку, затем игриво взглянула на меня и сказала:
— Что-то я с вами тут задержалась! Мне надо идти дела делать, я ведь на работе все-таки.
Я придал лицу преувеличенно серьезное выражение и, склонив голову, сказал:
— Прошу прощения, сударыня. Не смею задерживать.
Она засмеялась и вдруг на секунду прижалась ко мне всем телом. Затем, оттолкнув меня, она повернулась ко мне спиной, при этом как бы невзначай скользнув рукой по моим брюкам спереди, и скрылась за надстройкой.
Я почесал в голове, подняв брови, и пошел на корму посмотреть на кильватерный след и переварить эти неожиданные, но, судя по всему, весьма приятные новости.
На корме с правого борта дул приятный ветерок, в небе висело ослепительное солнце, и температура была не меньше тридцати. Прислонившись к фальшборту, я уставился на уходившую за горизонт светлую полосу потревоженной воды, которая оставалась за кормой, и стал думать о том, что мне предстоит сделать в первую очередь, когда я окажусь на немецкой земле.
Когда я распределял свои камушки по разным европейским банкам, то из немецких меня больше всех привлек «Дойче Банк», который, судя по рекламе, был крупнейшим банковским концерном Германии. А значит — самым надежным и имеющим отделения во всех городах неметчины.
И там, в абонентской ячейке, под надежной охраной вооруженных полицаев и современной электроники стояла небольшая металлическая коробочка, в которой находилась примерно пятая часть того, что я вывез из Эр-Рияда. То есть на сумму около двадцати миллионов баксов. Нехило. Странное дело, но, имея такие деньги, я совершенно не ощущал их тяжести. Наверное, потому, что они достались мне на халяву. Это если можно считать халявой смертельную нервотрепку в течение нескольких лет, гору трупов, море крови и смерть любимой женщины.
А теперь к этому прибавилась еще и толпа желающих снять с меня шкуру и сделать из нее бубен.
Что я буду делать дальше, я еще не решил.
Но то, что мне необходимо организовать себе надежные документы и по возможности сильно изменить внешность, — было совершенно очевидным. Иначе эта гонка будет продолжаться до бесконечности. Ну, не до бесконечности, конечно. В конце концов, как говорил Ходжа Насреддин, или ишак сдохнет, или эмир, или он сам. То есть в данном случае — я, Знахарь. А мне хотелось бы тихо скончаться в возрасте ста двадцати лет, сидя в плетеном кресле под пальмой на берегу синего океана, и чтобы вокруг меня были молодые красотки, ласкающие меня нежными пальчиками, и чтобы я сам уже точно знал, что на этом свете мне больше делать нечего и незачем. Правда, как только я крякну, эти красотки тут же разбегутся и бросятся в объятия молодых мускулистых ребят, но мне это дело будет уже до лампочки. Так что пусть себе разбегаются.
Я вздохнул и повернулся к океану спиной.
И тут же увидел интересную картину. На крыше капитанского мостика, на самой верхней плоскости корабля, стояла голая женщина. Причем, кроме меня, ее не мог видеть никто. Это я сразу же понял. Выше этого места на корабле, кроме мачты, ничего не было, а расположение надстроек было таким, что подсмотреть было неоткуда. Разве что оттуда, где в этот момент стоял я.
Этой женщиной могла быть только Галя. И она точно знала, что я ее вижу. О таких вещах женщины всегда знают точно. Она сделала несколько гибких движений и, присев на корточки, стала расстилать какую-то тряпку. Понятно, подумал я, загорать отправилась. До нее было далековато, но я смог разглядеть, что ее тело было чисто выбрито везде.
Так, значит, капитан тоже соображает, что мохнатость не красит женщину. Молодец. А Галя тем временем расправила свою подстилку и, прежде чем улечься на нее, повернулась в мою сторону и помахала рукой. Я ответил ей тем же, и она улеглась, скрывшись из виду. Вот теперь ее точно никто не мог увидеть. Но она успела показать мне себя и тем самым как бы сказать мне — видишь, какая я гладкая, посмотри на меня, возжелай и знай, что я тебя тоже хочу. Между нами произошла бессловесная договоренность, и теперь оставалось только выбрать подходящее время и место.
Воодушевленный всем этим, я расправил плечи и решил сходить в рубку, посмотреть, как там рулят. А еще, когда я буду торчать у лобового стекла рубки, я буду знать, что в метре надо мной лежит голая женщина, которая думает о том, как бы залезть ко мне в штаны. И, похоже, залезание в штаны к мужикам интересовало ее больше всего в жизни.
Глава 2 НЕ СУЙ В ЧУЖОЕ…
Ближе к вечеру, когда солнце уже опустилось к горизонту и на гладкой воде появилась чешуйчатая сверкающая дорожка, я спустился в свое докторское царство и стал делать перед самим собой вид, что навожу порядок. На самом деле порядок у меня был идеальный, и, кроме двух сексуальных маньяков, которые приходили ко мне дважды в день, чтобы получить укол в жопу, пациентов у меня не было. Амбулатория сверкала чистотой, все было разложено под прямым углом, и мои действия носили чисто символический характер.
Но что-то удерживало меня от того, чтобы запереть эту богадельню и отправиться или к себе в каюту, или, например, на корму, чтобы полюбоваться приближающимся закатом А в открытом океане закат — это нечто особенное. Прямо скажу, производит впечатление.
Что удерживало меня, я понял, когда по коридору прошуршали легкие шаги и раздался тихий стук в мою дверь.
Я сразу понял, кто это мог быть, и, согнав складки на рубашке назад по ремню, равнодушно, но вежливо сказал:
— Войдите.
Дверь распахнулась, и, конечно же, это была она — Галя.
Оглянувшись по сторонам, она скользнула в амбулаторию и, повернувшись ко мне спиной, заперла дверь на ключ, который, как всегда, торчал в замочной скважине.
Снова обратившись ко мне лицом, она застыла на несколько секунд, потом глубоко вздохнула и бросилась на меня, как на горячо любимого мужа, который три года был на станции «Северный полюс — 4».
Ого, подумал я, с удовольствием отвечая на ее жаркие объятия, а Галя-то наша — горячая девчонка! Она подняла одну ногу и обвила ею мою талию. Это было здорово. Мне всегда нравились гибкие женщины, и я почувствовал, что начинаю возбуждаться. Она тоже почувствовала это и, отпустив меня, стала быстро раздеваться. Зараженный ее энтузиазмом, я скинул рубашку, брюки, в общем все, что было на мне. Но она успела раньше, и когда я снимал носки, а я терпеть не могу заниматься своим любимым делом в носках, она уже была вполне готова и стояла прямо передо мной, так что, когда я стал выпрямляться, то уперся носом прямо в ее так понравившийся мне гладко выбритый лобок.
Я не стал подниматься дальше и схватил ее за тугие ягодицы. Она застонала, и ее лобок стал судорожно подергиваться вперед.
Тут я почувствовал, что мое естество уже находится в том самом боевом положении, которое так любят женщины, и решил на этот раз обойтись без прелюдий. Я выпрямился, и мой стоявший в положении «зиг хайль» член с размаху шлепнул ее снизу прямо по пухлому пирожку. Она закатила глаза и схватила меня за плечи. Ее пальцы впились мне в кожу, и, надо сказать, это было вполне приятно.
Я чуть отодвинулся, и теперь член поднялся, как Кировский мост. Она прижалась ко мне, и поскольку я был выше ее примерно на голову, то он красиво торчал между ее чуть сплющенных на моем животе упругих грудей. Картинка была — что надо. Но я хотел продолжения, а она — тем более. Сама ведь пришла, не вытерпела!
Я взял ее за ягодицы, оторвал от пола и стал поднимать вверх, не прекращая прижимать к себе. Ее горячее тело скользило по моему все выше и выше. Она, опершись о мои плечи, облегчала мне эту приятную задачу. Наконец член оказался на уровне ее пупка, затем скользнул ниже, и я почувствовал, что он приблизился к ее горячей и влажной печечке, в которую я сейчас буду подбрасывать свои дровишки.
Она тоже почувствовала это и глубоко и прерывисто дышала. Ее голова была откинута назад, а глаза — закрыты. Она развела ноги в стороны и обняла меня ими на уровне поясницы. А потом я начал медленно опускать ее. Она закусила губу, и я почувствовал, как мой член, сам найдя дорогу, начал медленно входить туда, куда нужно.
Она, постанывая, быстро дышала носом, и я замедлил ее движение вниз. Тогда она, все так же держась за мою шею, нетерпеливо задвигала бедрами, пытаясь поскорее надеться на мой твердый и горячий сук, но я не спешил. Я знал, что чем медленнее войду в нее, тем скорее она увидит радугу и тем послушнее и податливее будет потом.
Наконец, когда казавшееся бесконечным медленное движение вниз закончилось, и ее уютная норка оказалась заполненной мною до самого конца, до того состояния, когда все уперлось в горячую и упругую преграду, она начала плавно вращать тазом. А я все держал ее на весу, вонзив пальцы в ее гладкий зад, и мне было очень приятно ощущать руками эти развратные движения, которые становились все быстрее и быстрее. Наконец она вся затряслась, как ведьма, увидевшая крест, и, завизжав сквозь сжатые зубы, кончила, часто ударяя меня лобком. Замерев на несколько секунд, она опять начала рисовать своим подвижным тазом страстную спираль, все быстрее и быстрее, и снова кончила. А когда она начала это в третий раз, я не выдержал и, опрокинув Галю на свой докторский стол, закинул ее ноги себе на плечи и начал часто и резко входить в нее размашистыми и глубокими качками.
Теперь она замерла, мягко распластавшись подо мной и полностью отдавшись моим уверенным и властным движениям, и только каждый раз со стоном выдыхала, когда я снова и снова пронзал ее своим тупым и горячим копьем. Я почувствовал, что момент водружения моего флага на воротах ее побежденной крепости близок, и ускорил движения. Она стала отвечать мне встречными толчками, я ускорился еще и наконец почувствовал, как по всему моему телу зарождаются огненные точки и жгучими пунктирами устремляются в поясницу. Их потоки становились все многочисленнее и резвее, потом они начали опоясывать меня, приближаясь туда, где бушевало горячее, тесное и мокрое движение, и наконец я почувствовал, как пульсирующий жидкий огонь устремился вперед по стволу моей перегревшейся пушки и выплеснулся в жадную сосущую темноту.
Я замер, пронзив тело раскинувшейся передо мной женщины, и только чувствовал, как неподвластная мне сила раз за разом выталкивает из меня горячие фонтаны. Галя жадно принимала их, они становились все реже и слабее, и вот, наконец, я был опустошен полностью. Закрыв глаза, я стоял, откинув голову, и хрипло дышал. Мой успокоившийся инструмент стал уменьшаться, худеть, становиться все более мягким и наконец выскользнул из нее, как мокрое мыло из кулака.
Мы молчали, постепенно успокаиваясь и дыша все реже и тише, и тут я услышал какой-то странный звук.
Это были тихие шаги, удалявшиеся от моей двери.
Я сидел за своим столом и, глядя на дверь, пил кофе.
Галя ушла уже полчаса назад, но беспокойство, которое тогда вызвали во мне тихие шаги за дверью, не ослабевало. Наоборот, оно становилось все сильнее, и я, нахмурившись, думал о том, кто бы это мог тайком шастать по кораблю и подслушивать под дверями. А в том, что этот кто-то именно подслушивал, сомнений не было. Во всяком случае ничего другого мне в голову не приходило.
А дальше, если следовать логике, выходило, что мои азартные кувыркания с похотливой Галей уже не являлись тайной. Баба на борту была всего одна, доктор — тоже, так что, сложив два и два, неизвестный шпион легко получал надежную четверку. И получалась отличная картинка — корабельный врач, не теряя зря времени, ловко напялил капитанскую пассию.
Это, по сути дела, было вопиющим нарушением корабельной этики. Галя была собственностью капитана, и мои действия можно было сравнить с наглым проникновением в гарем падишаха. Понятное дело, здесь не средневековая Персия, и отрубать мне голову или сажать на кол никто не будет. Но все равно ситуация получалась неприятная.
С другой стороны — мореманом я становиться не собирался, моя флотская карьера должна была закончиться примерно через неделю, и по большому счету мне было начхать на это все. Однако, кем бы ни был этот таинственный коридорный шныряла, информация о случившемся могла дойти до капитана и тогда… А что, собственно, тогда?
Я вдруг разозлился сам на себя за эти дурацкие переживания.
Если капитан не может уследить за шлюхой, которую он взял в рейс, чтобы она его ублажала, — это его проблемы. Я не посягал на его семейный очаг, не рушил его жизнь, и вообще — пошел он куда подальше. Пусть сам разбирается со своими бабами. И все тут.
Я встал из-за стола, собираясь прогуляться в рубку, где по вечерам старые морские волки обычно травили байки, но в коридоре послышались уверенные шаги, и я, почувствовав, что это по мою душу, не стал подходить к двери и открывать ее.
Раздался стук, я ответил — «войдите», и в амбулаторию вошел капитан. На его щеке была видна свежая царапина, а выражение лица было совсем не таким уверенным и спокойным, как всегда.
Я сразу все понял, но решил играть до конца и, изобразив веселое изумление, спросил:
— Вы что, Сергей Александрович, решили побриться тупым кухонным ножом?
И с готовностью распахнул стеклянный шкафчик, на полке которого можно было увидеть йод, зеленку, вату, бинты и прочие подходящие к случаю предметы. Но мастер шагнул ко мне и, схватив за плечо, развернул к себе лицом.
Изображая удивление, я поднял бровь и спросил:
— В чем дело, Сергей Александрович? Что вы себе позволяете?
— Кончай строить из себя целку, ты сам знаешь, в чем дело, — сказал он зло, и на его скулах вздрогнули желваки.
Ах, вот оно как…
На корабле среди офицеров принято называть друг друга по имени и отчеству, и даже те, кто проплавал вместе двадцать лет, стараются придерживаться этого неписаного правила. А раз он заговорил со мной так, то, значит, и я ему отвечу тем же.
— А-а, вот ты о чем, — протянул я, сузив глаза, — понятно. Ну, раз пошел такой разговор, то я тебе скажу, что надо лучше следить за своей сучкой. А если она прыгает на первый подвернувшийся болт, то это ваши с ней проблемы, а никак не мои. Я понятно говорю?
Он сжал зубы и ударил меня в челюсть.
То есть — он хотел ударить, и, если бы я позволил ему сделать это, наверное, удар был бы неплохим. Все-таки он был крепким и подтянутым парнем. Но его движение было совершенно непрофессиональным, и я, с легкостью уклонившись, пропустил его руку мимо головы, а затем, подхватив ее, взял на болевой. Как бы то ни было, а бить капитана судна было абсолютно недопустимо. Я отлично понимал это и потому зафиксировал его и сказал:
— Ты, конечно, парень крепкий и резкий, но против меня тебе выходить не следует. Не выстоишь и десяти секунд, поверь мне. Я не хочу драться с тобой, тем более из-за какой-то потаскухи. Успокойся, и давай забудем эту хрень. Годится?
Он попытался дернуться несколько раз, но, поняв, что я держу его крепко, выдавил, наконец, сквозь зубы:
— Ладно, посмотрим…
Я отпустил его, и он, потирая плечо, отошел к иллюминатору и уставился в него, отвернувшись от меня. А я стоял, глядя ему в спину, и молча ждал, что же будет дальше. Наше молчание продлилось минут пять, и, наконец, уже совершенно успокоившись, он повернулся ко мне и сказал ровным и вежливым голосом:
— Я попрошу вас, Евгений Викторович, до конца рейса ограничить свое перемещение по судну отведенной вам каютой, амбулаторией и кают-компанией во время приема пищи. Можете гулять по корме. А если я увижу вас еще где-нибудь, а особенно в рубке, то, пользуясь своей властью капитана, посажу до берега под арест. Надеюсь, вы понимаете, что в Гамбурге нам с вами придется расстаться.
После этих слов он повернулся, вышел в коридор и аккуратно затворил за собой дверь.
Ха, подумал я, нашел чем испугать! О том, что мы с тобой расстанемся в Гамбурге, я знал раньше тебя. А насчет гуляния по судну — это я как-нибудь переживу. Приходилось и в ШИЗО по месяцу сидеть.
Я закрыл шкафчик с медикаментами и подумал о том, что за дверью, когда мы тут развлекались с Галей, скорее всего был он сам. И, конечно же, услышав наши стоны, разозлился. Вот тут я его отлично понимаю. А когда решил устроить своей блудливой подружке разборку, она разодрала ему рожу.
Молодец, сучонка, умеешь постоять за свободу своей дырки!
Подождав еще несколько минут, чтобы не встретить случайно капитана и не раздражать его попусту, я вышел из амбулатории и отправился на свое любимое место на корме.
Солнце давно уже опустилось за горизонт, и настала ночь. Устроившись у фальшборта, я поднял голову и посмотрел в темно-синее небо, усыпанное неправдоподобно яркими звездами. Красиво, черт возьми!
А эту Галю я не прочь принять в амбулатории еще разок. А то и два.
И тут я вдруг вспомнил Настю.
Глава 3 ФЭЭСБЭШНИК ФЭЭСБЭШНИКУ ГЛАЗ НЕ ВЫКЛЮЕТ
В просторном кондиционированном кабинете сидели два генерала. Звания у них были равные, но должности отличались. Как отличалась и внешность. Различия в роде занятий наложили свой отпечаток. Хозяин кабинета давно подвизался на управленческой линии, посетитель же привык работать «в поле». Первый был тучным, с нездоровым цветом лица, в форме с четырьмя рядами наградных колодок. Второй отличался хорошим телосложением, выглядел значительно младше своих сорока шести лет и носил штатский костюм, под которым были почти незаметны пистолет в поясной кобуре и наручники.
— На десять минут меня ни для кого нет, — велел секретарше начальник и раскрыл папку из желтой кожи.
Там было множество документов и фотографий. Во время разговора он их постоянно перебирал, то раскладывая перед собой в ряд, то деля на три стопки, но проделывал такие манипуляции машинально, не разглядывая отпечатанный текст или снимки.
— Обстоятельства гибели в Душанбе Вадима Валентиновича Арцыбашева вызывают у нас обоснованные подозрения. Не все так просто, как на первый взгляд кажется. Выставлять напоказ грязное белье мы не станем, но разобраться необходимо. В курс дела посвящен самый узкий круг высших офицеров управления. Вам, Александр Михайлович, даны крайне широкие полномочия. Крайне широкие! Мы надеемся, вы разберетесь в самые короткие сроки. Нам нужна полная ясность. В этой папке собраны необходимые материалы. Когда ознакомитесь, вернете мне ее лично. Расследование должно вестись максимально секретно. Вы, наверное, слышали, что Арцыбашев за ликвидацию международного террориста Кемаля представлен к званию Героя России. Любая утечка может сказаться самым пагубным образом…
Генерал привычно жонглировал шаблонными фразами. Родина, важность момента, честь мундира, ответственность… Александр Михайлович Губанов слушал с внимательным видом, даже несколько раз прерывал, чтобы уточнить какие-то нюансы, хотя, на самом-то деле, уточнять было нечего. Диспозиция понятна, надо включаться в работу, а не сотрясать воздух впустую.
Наконец, хозяин кабинета многозначительно изрек:
— Мы на вас очень рассчитываем, — и поднялся, протягивая для пожатия мягкую руку.
— Я оправдаю доверие, — ответил Губанов, внутренне поморщившись.
С папкой под мышкой он вышел в приемную, подмигнул секретарше и по длинному коридору отправился в другой конец здания, где располагался его собственный кабинет. Без кондиционера, без красотки в предбаннике, с обшарпанной мебелью и огромным сейфом, который повидал столько грязных секретов, что, если бы мог, давно уже покончил с собой.
В кабинете Губанов снял пиджак, включил кофеварку и стал изучать документы. Папка содержала полторы сотни листов, но у Губанова ушло меньше часа на то, чтобы просмотреть их. Единственная новость, которая заслуживала внимания, содержалась на последнем листе. А все остальное уже давно гуляло по коридорам управления в виде сплетен, которыми обменивались сотрудники.
В геройство Арцыбашева не верил никто, разве что новички, узнавшие о покойном только из некролога, вывешенного на главной лестнице. Остальные были твердо уверены: Арцыбашев вел свою тему, ничего общего со служебными интересами не имевшую, и с террористом Кемалем столкнулся случайно.
Вопрос заключался в том, что это за тема. Как и большинство сотрудников управления, Арцыбашев имел доходы на стороне. В основном за счет «крышевания» бизнесменов. Начальство смотрело на это сквозь пальцы: одной зарплаты, пусть даже и генеральской, на жизнь не хватит. Как прикинул Губанов, покойный наваривал в месяц до двух тысяч баксов. Достаточно скромно, если учесть его должность и опыт.
Можно по-разному относиться к моральному облику Арцыбашева, но профессионалом он был неплохим, это грех не признать. Мог он по своим «крышным» делам отправиться в Душанбе? Да еще не один, а прихватив группу поддержки? Губанов был уверен, что нет. Не те деньги. Значит, эту сторону жизни покойного генерала можно оставить, а искать следует в другом месте. И к этому «другому месту» вели несколько ниточек, и первая среди них — майор Шапошников. Но сначала…
Губанов снял трубку одного из четырех телефонов, стоявших на столе, и в ней тут же прозвучал бодрый голос подполковника Милюкова:
— Слушаю вас, Александр Михайлович.
— Сергей Иванович, зайдите ко мне.
— Есть, — ответил Милюков и повесил трубку.
Через минуту раздался стук в дверь, Губанов сказал «войдите», и в кабинет вошел высокий и румяный подполковник Милюков. Он был чуть полноват, но это его не портило. Выглядел он представительным, жизнерадостным и энергичным.
— Присаживайтесь, Сергей Иванович. Милюков опустился на стул и посмотрел на Губанова, ожидая дальнейших распоряжений.
Губанов переложил перед собой бумаги и сказал:
— Вы, конечно, помните о расследовании, которое проводилось по поводу гибели Вадима Валентиновича Арцыбашева.
— Так точно, — ответил Милюков.
— Расследование было завершено, результаты, так сказать, обнародованы, и дело закрыто.
Милюков молча кивнул, глядя на генерала.
— Но теперь в деле вскрылись новые факты, и я поручаю вам скрупулезнейшим образом проработать вот эти материалы, — и Губанов подвинул папку с бумагами и фотографиями Милюкову.
— Вам предстоит выяснить все, подчеркиваю — все обстоятельства, сопутствовавшие известным вам событиям. Все факты, все версии, все предположения, короче — абсолютно все. Найдите всех знакомых Арцыбашева. Переворошите всех его сослуживцев. Выясните все об его родне, о друзьях, обо всех его дружеских и деловых связях. Вскройте все его неофициальные и, как говорится, левые дела. Выясните все об источниках его дополнительных доходов. Займитесь всеми людьми, хоть в какой-то степени имевшими к нему отношение. Вскройте все. Мне нужно, чтобы жизнь и смерть Арцыбашева были передо мной как под рентгеном. И помните, что расследование, которое вы будете проводить, является закрытым даже для сотрудников нашей конторы. О ходе и результатах расследования будете докладывать лично мне. Передавая вам пожелания вышестоящего начальства, с удовольствием сообщаю, что ваши полномочия в этом расследовании весьма широки. И при возникновении каких-либо трудностей вам следует незамедлительно сообщать о них мне. Я, применив свою власть, устраню проблемы. Вопросы есть?
— Никак нет, — ответил Милюков и усмехнулся, — а если возникнут, то я ведь как раз на них-то и буду искать ответы, не правда ли, Александр Михайлович?
— Совершенно верно, Сергей Иванович. Можете идти.
Милюков встал и, повернувшись, направился к двери.
— Сергей Иванович, — остановил его Губанов, и Милюков обернулся, — и, прошу вас, имейте в виду, что времени у нас мало. Очень мало. Катастрофически мало. Так что — не стесняйтесь, когда будете принимать решения.
Глаза Милюкова чуть сузились, и он сказал:
— Я понял вас, Александр Михайлович.
— Очень хорошо. Идите.
Милюков вышел, а Губанов снял трубку, набрал четырехзначный номер и сказал:
— Володя, давай машину.
Акционерное общество «Фрагус» занимало симпатичный особнячок в районе Рыбацкого. Вокруг, на почтительном отдалении, теснились деревянные халупы, больше напоминавшие домики в садоводстве, чем городское жилье. Рыскали по свалке бомжи, чадили грузовики на стройке панельной многоэтажки, неслись по шоссе легковые автомашины. Но стоило попасть за ограду, которой был обнесен особняк, как начинало казаться, что оказался в другом измерении. Все вокруг было чисто, крепко, несуетливо. Как будто здание фирмы, вместе с двориком, автостоянкой и улыбающимися сотрудниками, было перенесено на окраину Питера из какой-нибудь там Голландии или другой благополучной европейской страны.
Губанов приехал на служебной машине. Охранник, сверив номер со списком, который у него был, не стал ничего уточнять. Молча открыл ворота и отступил, правда, что-то передал по радиостанции, микрофон которой был прикреплен к воротнику его пиджака.
Губанов поставил «волжанку» между двумя «шестисотыми», вышел и направился к дому. Пока шел, пока поднимался по широким светлым ступеням, к его встрече уже подготовились. Из дома вышел молодой человек в очках без оправы и строгом костюме, выжидательно замер около двери.
— Александр Михайлович? — уточнил он, когда генерал приблизился.
Губанов молча кивнул.
— Владимир Сергеевич ждет вас. Я провожу. Они прошли по шикарному холлу и повернули в коридор, разделявший левое крыло здания на две половины. По обе стороны коридора в шахматном порядке располагались двери. На некоторых были таблички с указанием фамилий и должностей, на других не было ничего. Та, перед которой они остановились, замыкала свой ряд. Табличка присутствовала. Здоровенная, с золочеными буквами на темно-синем бархатном фоне. «Рудновский Владимир Сергеевич. Начальник отдела экономической безопасности».
Молодой человек распахнул дверь, и генерал оказался в приемной. Дизайн соответствовал ожиданиям. Как и секретарша, встретившая гостя дежурной улыбкой. «Интересно, он ее трахает?» — подумал Губанов. Год назад также думал ныне покойный генерал Арцыбашев, когда пришел навестить бывшего однокашника Рудновского, в ту пору занимавшего немалую должность в системе Министерства внутренних дел. Теперь кабинет был другой, и девчонка другая, но мысли, уж так получилось, совпали.
— У Владимира Сергеевича посетитель, — сказала девушка, с любопытством разглядывая Губанова.
— Хорошо, я подожду, — Губанов сел в глубокое кресло, вытянул ноги.
— Может быть, вам приготовить кофе? Чай?
— Спасибо, не нужно.
Секретарша кивнула и повернулась к монитору компьютера. Забегали по клавиатуре тонкие пальчики.
Губанов сидел и думал, что Рудновский просто выпендривается перед ним, заставляя ждать в приемной. Показывает свою значимость. Сто к одному, что никакого неотложного дела у Рудновского нет, а задержавшийся посетитель — один из подчиненных, с которым все вопросы можно было решить и попозже, не оттягивая встречу, о которой договорились заранее.
Перед тем, как сунуться к Рудновскому с вопросами, Губанов навел справки и выяснил, что Владимир Сергеевич, вытуренный из МВД за то, что организовал широкомасштабную охоту на Знахаря и тем самым спутал планы многим важным персонам, устроился очень неплохо. «Фрагус» крепко стоял на ногах, руководство компании имело связи в высоких кругах. На кривой кобыле тут не подъедешь. Если Рудновский не захочет говорить откровенно, надавить на него будет сложно. Обычные способы, включающие «маски-шоу» и налоговую проверку, тут не подействуют. Надо именно договариваться. Заинтересовывать. Поэтому Губанов и приехал сам, предварительно объяснив цель визита по телефону, а не стал вызывать на Литейный повесткой. Рудновский бы, конечно, явился. Но вряд ли бы был чистосердечен в стенах казенного кабинета.
Через несколько минут начальник отдела экономической безопасности освободился. Глядя на вышедшего из кабинета посетителя, Губанов внутренне усмехнулся. Его предположения полностью оправдались. Рудновский просто трепался с одним из сотрудников, теша самолюбие тем, что заставляет торчать в приемной генерала госбезопасности.
— Проходите, пожалуйста, — сказала секретарша.
Кабинет Рудновского оказался на удивление маленьким. От двери до письменного стола — пять шагов. Но обстановка стоила больших денег. Все было удобно, красиво, добротно. На столе — ворох бумаг и несколько телефонов, на жидкокристаллическом мониторе компьютера — сложная таблица с названиями фирм, цифрами, яркими стрелками. Шумел кондиционер, размеренно тикали дорогие часы с камнями на циферблате.
А вот лицо хозяина кабинета окружающей обстановке не соответствовало. Лицо выдавало пристрастие к выпивке. Можно было поспорить, что очень недавно Рудновский опрокинул стаканчик сорокаградусной и эта доза — не последняя за сегодняшний день. Как и не первая.
Он поднялся, одернул дорогой, но сильно мятый пиджак и протянул для приветствия руку:
— Здравствуйте.
— Добрый день, Владимир Сергеевич. Рудновский задержал ладонь Губанова в своей, чуть прищурился:
— Кажется, мы раньше встречались?
— У вас хорошая память. Мы встречались всего один раз, очень давно. В девяносто третьем, в Москве.
— Точно-точно!
Во время октябрьских событий девятилетней давности оба были командированы своими ведомствами в столицу.
Рудновский улыбнулся:
— Ну, тогда мы точно найдем общий язык! Присаживайтесь.
— Спасибо.
— По коньячку?
Вопрос был риторическим. Не дожидаясь ответа, отставной генерал наклонился, достал из тумбы стола пузатую бутылку и два стакана. Щелкнул кнопкой селектора:
— Света! Организуй нам закусочку.
Губанов не жаловал алкоголь и даже на официальных мероприятиях часто игнорировал выпивку. Но сейчас отказываться было нельзя, и он изобразил на лице одобрение.
Секретарша управилась быстро. Наверное, постоянно держала под рукой нехитрый набор: шоколад, лимончик, конфеты с разной начинкой. Не дожидаясь, пока она выйдет, Рудновский налил по первой:
— За деловое сотрудничество!
Вторая и третья последовали очень быстро. К удивлению Губанова, Рудновский плохо «держал удар». Наверное, организм уже настолько проспиртовался, что для достижения привычного состояния достаточно было понюхать пробку. Лицо Рудновского стало пунцовым, глаза заблестели, забегали, движения приобрели ненужную суетливость.
«Да, недолго ты просидишь в этом кресле, — подумал Губанов. — Солидные фирмы не жалуют алкоголиков. Странно, что тебя вообще приняли на работу. Видать, ты в свое время кому-то сильно помог…»
— Владимир Сергеевич, давайте перейдем к делу, — Губанов осторожно прервал хозяина, трепавшегося о своей службе в милиции. — Как вам известно, генерал Вадим Арцыбашев за ликвидацию международного террориста Кемаля посмертно представлен к званию Героя России. Однако есть некоторые обстоятельства, которые требуют дополнительной проверки. Сами понимаете, много я сказать не могу. Я возглавляю комиссию, которая проводит своего рода внутреннее расследование.
Рудновский пренебрежительно махнул рукой:
— Герой России! Ха! Да о России он думал в последнюю очередь! То же мне, нашли героя!
— Обстоятельства его гибели…
— Э-э-э, оставьте эту идеологическую болтовню для курсантов! Мы-то с вами знаем прекрасно, что и сволочь, и дурак могут одинаково красиво нарваться на пулю. Правда, Вадима дураком не назовешь. Из нас троих он единственный всегда знал, чего хочет. И почти всегда добивался.
— Трое — это кто? — мягко уточнил Губанов, наполняя стаканы.
— Мы вместе учились. Дружили с первого курса. Я и двое покойничков. Толя Картаев и Вадим Арцыбашев. Ни один из них своей смертью не умер… Значит, и мне суждено?
Они выпили. Рудновский опустил голову, тяжело задышал. Вялой рукой взял дольку лимона, занюхал. Когда посмотрел на Губанова и заговорил, последнему показалось, что отставной генерал хряпнул не пятьдесят грамм, а половину бутылки. Еще одна доза — и бывший мент уйдет в аут.
— Вадима сильно Афган изменил. Что-то там произошло… Что-то такое, о чем он нам никогда не рассказывал. Но мы-то это чувствовали!
— Война всех меняет…
— Нет, — Рудновский упрямо покачал головой. — Я видел много мужиков, которые там побывали. И там, и в Чечне. Вадим от них отличался. У него совсем другая история… Какая? Он никому ее не рассказывал. Ни-ко-му! Но она его все время давила. Всегда! Особенно в последнее время. А началось все с того, что с зоны Толика Картаева сдернул один урод. Некто Константин Разин… Толика за этот побег так отымели, что для него стало делом чести найти беглеца. Я, как мог, ему помогал. Разин этот сделал пластическую операцию, новые документы. Ничего не помогло! Мы его задержали. Бля, да мне иногда кажется, что лучше бы это не делали!
Губанов внимательно слушал. То, что говорил сейчас отставной генерал, сильно расходилось с официально принятой версией.
— …Разин захватил вертолет. Убил Толю Картаева, его племянницу и еще несколько человек. Скрылся опять. Я бросил все силы, чтобы его отыскать. Какая была разработка! Предусмотрены любые нюансы. Рано или поздно, но он должен был попасться в капкан. А он снова ушел. Он ушел… И меня «ушли». Из-за него. И, падлой буду, Вадик Арцыбашев приложил к этому руку. Чем-то ему этот Разин приглянулся. Он, как в тему въехал, свои капканы расставил. Просил меня с федеральным розыском повременить. Дескать, этим помешать ему можем! А на самом-то деле, он просто приготовиться не успел. Я, старый дурак, поверил. Вадик мне подкидывал информацию кое-какую, адрес сдал, где этот Знахарь отлеживался — адрес, естественно, был пустой к тому времени, как мы его навернули. Но я-то думал тогда, что Вадик на моей стороне! Это я уже позже допер, что у него в том деле свой интерес был. Своя игра. У пенсионеров, знаешь ли, много времени на раздумья. Вот и я начал в детали вникать. Прикинул хрен к ветру, и догадался. Так что никакой Вадим не герой, не вешай мне лапшу на уши. Играл свою игру и заигрался. Думал, наверное, что от пули заговоренный. А оказался, как все. Мы-то с Толей Картаевым хоть дело делали, давили всякую сволоту, а Вадим под шумок карманы набивал. Герой, говоришь? Ну-ну! Не знаю, жив Разин сейчас или нет, но Вадим добрался до него, я в этом железно уверен. И запомни самое главное — Рудновский так навалился на стол, что заскрипело дерево, — Арцыбашев погиб из-за Знахаря. Террористы там оказались случайно, а вот Разин в курсе всей темы. Найди его… У меня теперь руки коротки, а ты можешь. Найди! Живого или мертвого, но отыщи…
Десятью минутами позже Губанов вышел из кабинета и мягко закрыл за собой дверь. Кроме секретарши, в приемной сидели двое мужчин. Один читал какие-то документы, другой нервно барабанил пальцами по папке с бумагами. Губанов направился к девушке, встал, своей спиной загораживая ее от посетителей, чуть наклонился и тихо сказал:
— Владимиру Сергеевичу нездоровится. Он сильно устал. Обеспечьте шефу покой.
Светлана понимающе кивнула. Выходя из приемной, Губанов слышал, как она говорит посетителям:
— Господин Рудновский сможет принять вас только после обеда.
С момента разговора с Милюковым прошла почти неделя.
И, наконец, на шестой день, в четверг, телефон на столе генерала Губанова зазвонил, и, сняв трубку, он услышал голос Милюкова:
— Товарищ генерал, разрешите прибыть для доклада?
— Конечно, Сергей Иванович, жду вас с нетерпением.
— Есть, — отозвался Милюков, — через пять минут буду.
Губанов повесил трубку и нервно потер ладонями друг о друга.
Он почувствовал возбуждение.
Что-то будет. Точно.
Милюков не станет просить аудиенции по мелочам.
И, желая сделать умнице подполковнику приятное, Губанов включил кофеварку, чтобы сразу угостить его бразильским контрабандным кофе. Как и двадцать лет назад, левый кофе был лучшим из того, что можно было купить даже сейчас, когда прилавки ломились от дорогих и престижных продуктов.
Войдя в кабинет Губанова, Милюков отдал честь, но генерал отмахнулся и, выйдя из-за стола, протянул подполковнику руку.
Он давал понять, что ценит исполнительного и понимающего все с полуслова сослуживца и что, не зная еще, с чем именно Милюков пришел, он уже уверен в том, что тот принес ему безусловно ценную и нужную информацию.
Усадив Милюкова в кресло для уважаемых посетителей, Губанов подошел к забурчавшей кофеварке и, обернувшись к Милюкову, сказал:
— Ну что, Сергей Иванович, по кофейку?
— Можно, Александр Михайлович, — согласился Милюков.
Он потянул носом и спросил:
— Бразильский?
— А как же! — ответил Губанов, — таможня не только берет добро, но иногда и раздает его.
— Понятно, — сказал Милюков и улыбнулся.
Разлив кофе по фарфоровым чашкам, принесенным из дома, Губанов поставил одну из них перед Милюковым, а вторую, обойдя стол, — перед собой.
Милюков понюхал кофе и одобрил его:
— Хороший кофе.
— Да и чайханщик — ничего, — усмехнулся Губанов.
Пожалуй, с реверансами было покончено и настало время переходить к делу. Тонко чувствуя это, Милюков сказал:
— Ну, пока кофе остынет немножко, позвольте мне, Александр Михайлович, вкратце изложить вам суть моего отчета. Вы, естественно, изучите его сами, а сейчас я хотел бы познакомить вас с его, так сказать, квинтэссенцией.
— Я слушаю вас, Сергей Иванович, — сказал Губанов и придал лицу выражение сосредоточенного внимания.
Милюков открыл папку и, заглянув в нее, заговорил скучным голосом судмедэксперта, докладывающего о состоянии девяти трупов, найденных на квартире маньяка.
— В результате проведенного расследования удалось установить, что генерал Арцыбашев в последние годы своей жизни активно занимался деятельностью, несовместимой с его должностным положением. В частности, была обнаружена его связь с неким бывшим майором Тохтамбашевым, начальником тыла одной из дивизий и командиром отдельного батальона майором Студеным. В 1988 году Студеный застрелился при загадочных обстоятельствах, а Тохтамбашев имитировал собственную гибель при пожаре и через некоторое время всплыл в качестве полевого командира самого большого в Горном Бадахшане отряда мусульман-сепаратистов. Арцыбашев в то время был тоже майором и занимал должность начальника разведки отдельного батальона.
Милюков откашлялся, глотнул кофе и продолжил: — Через некоторое время выяснилось, что незадолго до того, как из трех майоров в живых остался только один, в тех краях неизвестными силами был уничтожен караван с оружием, в котором, по некоторым сведениям, кроме оружия, предназначавшегося известному террористу Кемалю, были и деньги в количестве нескольких миллионов долларов. Деньги пропали, что следует из небывалой озабоченности судьбой каравана, которую проявили заинтересованные лица из числа наркопадишахов и торговцев оружием. На некоторое время все затихло, а потом началась история со Знахарем. Кто это такой, вы уже знаете. И вот Арцыбашев, уже целый генерал, вдруг озабочивается судьбой этого опасного подонка и, выдернув его из рук милиции, попросту делает из него своего личного агента. При ближайшем рассмотрении мотивация использования этого уголовника в интересах ФСБ оказывается ничтожной, однако Арцыбашев, не ставя сослуживцев и начальство в известность, начинает вовсю использовать Знахаря в собственных интересах, прикрывая его силами ФСБ. Знахарь посещает ижменскую зону, Знахарь едет в Душанбе, Знахарь встречается с басмачом Тохтамбашевым, и ради чего все это? Все сходится на уничтоженном в 1988 году караване. А точнее — на том, что там, кроме денег, было что-то еще весьма ценное для всех. За Знахарем начинают охотиться уголовные структуры, опять же — милиция и наконец — Кемаль, тот самый террорист, которого якобы героически застрелил генерал Арцыбашев. А потом начинается самое интересное. Не ручаясь за достоверность сведений, могу, тем не менее, с большой долей вероятности предположить, что Знахарь обчистил кассу Аль-Каиды в Эр-Рияде и после этого скрылся за океаном.
— Ну просто Терминатор какой-то! — вырвалось у Губанова, — простите, Сергей Иванович, продолжайте, пожалуйста, это я от восхищения этим парнем. Надо же — залез в карман к самому бен Ладену! Нам бы такого…
Милюков проницательно посмотрел на Губанова и продолжил:
— Таким образом, ответы на все вопросы можно получить только от самого Знахаря. Только он владеет исчерпывающей информацией, касающейся интересующей вас темы. Из всего вышесказанного вытекает резонный вопрос — как получить Знахаря? И вот тут, Александр Михайлович, я позволю себе заявить, что способ есть. Расследование показало, что на контакт с Кемалем, который не мог принести Знахарю ничего, кроме смертельной опасности, он пошел исключительно из-за женщины. из-за молодой девушки, Настасьи Силычевой, которую, возвращаясь после визита на зону в Ижме, он вывез из таежного поселения староверов. Известно, что безжалостные убийцы часто бывают до крайности сентиментальны и, судя по всему, именно это заставило его совершить еще несколько крайне рискованных поступков. И я не удивлюсь, если каким-то образом выяснится, что это именно он устроил бойню на территории заброшенного завода, после которой осталась куча трупов, среди которых были и Арцыбашев и Кемаль. Так вот, возвращаясь к нашим баранам, — Милюков взял чашку и допил начавший остывать кофе.
— Возвращаясь к баранам, — повторил он, — то есть к тому, как взять Знахаря, я докладываю, что в ходе расследования было выяснено, что в том самом поселке староверов остались брат и младшая сестра Настасьи. Между ними и Силычевой были самые нежные отношения. И к Знахарю эти двое молодых людей относились тоже с большой симпатией. Значит, и для него они имеют ценность. Таким образом, если взять их в заложники и довести это до сведения Знахаря, он должен будет выйти из укрытия. После мясорубки в Душанбе Настасья Силычева исчезла вместе со Знахарем, и не исключено, что сейчас они в Америке. Этот фактор является дополнительным стимулом того, что Знахарь примет наши условия. Он не сможет отказать любимой женщине, когда она попросит его спасти ее сестру и брата.
Милюков замолчал, потом посмотрел на Губанова и добавил:
— Я надеюсь, что не вызвал вашего недовольства тем, что кроме расследования позволил себе составить некую схему действий, которая, как мне кажется, вполне совпадает с вашими планами.
Произнося слово «вашими», Милюков сделал едва заметное ударение.
Но для двух прожженных федералов этот чуть слышный нюанс был так же очевиден, как отмашка большим красным флагом.
«Вот сукин сын! — восхищенно подумал Губанов, — да он уже все просчитал и спланировал. Умница, сволочь!»
Он развел руками и сказал:
— Если бы у меня была такая власть, Сергей Иванович, я бы прямо сейчас достал из сейфа звездочки и сделал бы вас полным полковником!
— Вы мне льстите, Александр Михайлович, — притворно засмущался Милюков, — да, кстати, чуть не забыл, во время перестрелки в Душанбе в живых остался один человек. Это — капитан ФСБ Наталья Авдеенко. Она была ранена двумя пулями в грудь, но выжила. Некоторое время она провела в ведомственном госпитале, а сейчас сидит дома. Так сказать, приходит в себя. Она вам нужна?
— Конечно, Сергей Иванович, обязательно! Свяжитесь с ней и… Ну, пока просто свяжитесь. А потом — видно будет.
— У меня все, — сказал Милюков, — прочая информация — в отчете. Экземпляр — единственный.
«Ну, молодец, все сделал как надо», — подумал Губанов, а вслух сказал:
— Благодарю вас от имени службы, а от себя лично приглашаю в свободное время в какое-нибудь тихое место, где никто не помешает двум усталым, но добрым офицерам ФСБ отравить себя хорошим коньячком под приятную беседу о жизни.
— Благодарю, — Милюков встал и в манере царского офицера быстро и четко кивнул головой, подтверждая этим свою благодарность, — разрешите идти?
Губанов поднялся, обошел стол и протянул ему руку:
— Еще раз спасибо. Вы прекрасный работник. Когда я изучу отчет, то вызову вас для уточнений, а они, как нам обоим известно, обязательно потребуются. Ну, идите.
И он, дружелюбно похлопав Милюкова по плечу, проводил его до двери и даже сам открыл ее.
Когда Милюков ушел, Губанов плюхнулся в кресло, посмотрел перед собой ошалевшими глазами и подумал:
«Аль-Каида, говорите? Караван, говорите? Хорошо… А тебе, Знахарь, — пиздец. Мальчишку этого таежного вместе с сестрой — сюда. Это — раз. А Шапошникова с Натальей недостреленной — за Знахарем вдогонку. Это — два. И посмотрим, что быстрее сработает. А сработать должно, или я не генерал».
Губанов, включив кофеварку, уселся в свое генеральское кресло и открыл папку с отчетом. И тут ему вспомнилась сцена из «Золотого теленка», когда Остап Ибрагимович Бендер-Бей танцевал танго сам с собой, обнимая твердую желтую папку с ботиночными тесемками, в которой были пальмы, девушки, голубые экспрессы, синее море, белый пароход, лакей-японец, собственный бильярд, платиновые зубы, целые носки и, главное, слава и власть, которую дают деньги.
Глава 4 КАК ПОПАСТЬ В НЕМЕЦКУЮ ТЮРЬМУ
Когда корабль приходит в порт другой страны, первыми на его борт поднимаются таможенники и пограничники.
Они заходят в капитанские хоромы и торчат там часа два.
Теоретически за это время мастер должен полностью отчитаться перед ними по всем положенным вопросам. На самом же деле все решается под коньячок и сувениры, а команда в это время болтается по судну и нетерпеливо ждет, когда старпом или секонд объявят, что можно валить на берег От капитана лично ко мне никаких новостей не поступало, и я подумал, что он остыл и действительно решил забыть о том деле. Ну, остыл он или не остыл, меня не касалось, потому что максимум через час на этом судне от меня только одна память останется. И то, надеюсь, ненадолго.
Машины были остановлены, и на судне настала непривычная тишина, которая нарушалась лишь поскрипыванием кранцев и звуками порта, залетавшими в открытый иллюминатор. Я собрал сумку и вышел на палубу. И тут же ко мне подвалил боцман Михалыч и засипел:
— Ну что, как таможня добро даст, так сразу и двинем. Добро?
Еще вчера он зашел ко мне в амбулаторию и спросил, знаю ли я заграничные языки. Я сказал, что более или менее свободно владею английским, а по-немецки не знаю ничего, кроме «гутен таг» и «хенде хох». Он обрадовался и поведал, что обещал купить жене какие-то ювелирные цацки, но, не зная языков, боится опростоволоситься при покупке. Обещая залить меня коньяком до верхних клапанов, он слезно попросил, чтобы я сопроводил его в ближайшую ювелирную лавку, он тут знает одну поблизости, и помог в таком важном вопросе. Я удивился и сказал ему, что здесь же Германия, а не Англия, а он замахал руками и стал убеждать меня, что в любом магазине все продавцы шпрехают по-английски, что твой Шекспир. Ну, я согласился, и вот теперь он поймал меня на палубе и напомнил о моем обещании. Конечно же, мне его коньяк не нужен, нехай он сам его трескает, но, раз обещал — помогу, хрен с ним.
— Конечно, Михалыч, о чем разговор, — ответил я, — а ты хоть точно помнишь, где эта лавка-то?
— А как же, — обрадованно прохрипел он, — я там в прошлый заход аж два раза был. Ну, покрутился, поглазел, и хочется, а все равно отчаливать пришлось. Они, конечно, любезные там, вежливые, но я же один черт робею. Языков-то не знаю!
Голос у него был, как у того матросика из «Оптимистической трагедии», который сказал «кокнули твоего вожачка».
На палубе показался секонд с таможенниками, и все повернулись к нему. Увидев направленные на него нетерпеливые взгляды, он выдержал паузу и затем молча махнул рукой. Дескать, валите с глаз долой, надоели! Матросы загалдели и посыпались по трапу, загудевшему под их ногами. Мы с Михалычем тоже стали спускаться, но уже посолиднее, без беготни. Когда я ступил на землю, то понял, почему настоящие моряки испытывают такую, происходящую из самой печенки, любовь к земле.
Твердая земля. Казалось бы — какая разница, ведь стоит пароход у причала, не качается, веревками толстенными привязан, тоже твердый, ан нет! Земля… Да, правы морячки. Неподвижная и твердая земля — совсем другое дело. Так сразу не поймешь, пока не попробуешь. А как попробуешь — сразу все становится на свои места.
Утвердившись на пирсе и поправив свою тощую сумку, которая висела у меня на плече, я оглянулся и увидел стоящего у фальшборта капитана, который смотрел на меня. Смотри, смотри, подумал я, может, когда еще и увидимся. Мне показалось, что он улыбается, и я решил, что он готов забыть об этой истории с его потаскухой. Я тоже улыбнулся и помахал ему рукой. Тогда он почему-то резко отвернулся и скрылся. Ничего не понимая, я пожал плечами, и Михалыч поволок меня какими-то переулками, втолковывая, что знает самый короткий путь, ведущий в лавку его мечты.
Дорогу он действительно знал хорошо, и минут через десять мы неожиданно вынырнули на широкую нарядную улицу, по которой в обе стороны двигались сверкающие автомобили, а тротуары были заполнены прилично одетыми фрау и херрами. За время, которое я провел в Америке, я привык к звукам английской речи и перестал воспринимать ее, как заграничный язык. А тут все началось сначала. Все вокруг меня говорили на чужом языке, а самое главное — я ни хрена не понимал.
Когда я сказал об этом Михалычу, он сипло захихикал и успокоил меня, заявив, что тот, кто знает английский, в Германии не пропадет. Ну, твои слова — да богу в уши, решил я, и тут Михалыч сказал:
— Ну вот она, лавка эта самая, пошли.
Ничего себе лавочка, подумал я. Михалыч тащил меня в огромный магазин, витрины которого, заполненные сверкающими цацками, начинались аж от самого асфальта, а при входе торчали два рослых охранника в шикарных ливреях и белых перчатках. В руках у них были рации, а ливреи оттопыривались под мышками.
Однако, увидев нас, державших курс на входную дверь, они любезно заулыбались, и один из них, переложив рацию в другую руку, распахнул перед нами массивную резную дверь. При этом он сказал:
— Вилькоммен!
Я сообразил, что это соответствует английскому «welcome», и судорожно выудил из памяти еще одно немецкое слово.
— Данке шён, — ответил я ему, улыбаясь в ответ. Тогда он совсем расцвел и слегка поклонился. Мы вошли, и я слегка обалдел.
— Ты куда меня привел, — зашипел я Михалычу на ухо, — здесь же, наверное, все только для миллионеров. А мы тут со своими копейками!
На самом деле у меня в кармане лежало еще двенадцать тысяч баксов, но это было все, что осталось после Америки. И теперь мне обязательно нужно было посетить «Дойче Банк» и поправить свои текущие дела.
— Не боись, — вполголоса ответил Михалыч, — тут есть и для нас отделы. И потащил меня в другой зал.
Драгоценности здесь были разложены прямо на открытых стендах. Видимо, система наблюдения была налажена как надо, раз они не боятся. Ну, что ж, наверное, люди знают, что делают, подумал я.
Посетителей было мало, и по огромному магазину, похожему на пещеру Аладдина, неторопливо перемещались еще человек пять, не больше. Михалыч бросался от одного стенда к другому, хватал то колье, то серьги, а я терпеливо переводил его бестолковые переговоры с продавцом. Кстати сказать, молодой блондинистый продавец говорил по-английски даже получше, чем я. И он сразу же уловил мой американский акцент, который я успел подцепить за время своего не такого уж и долгого пребывания за океаном.
Тут Михалыч извинился и сказал, что он хочет в гальюн. Я спросил у продавца, где это, он ответил, и я направил Михалыча в другой зал. А сам остался у прилавка, на котором была разложена выбранная Михалычем ювелирка, и продолжил приятный разговор с немцем, который, оказывается, был в НьюЙорке во время теракта 11 сентября. Мы оба горестно покачали головами, повздыхали, помечтали, что бы мы сделали с этими долбаными арабами, попади они в наши руки, а дальше, как водится, развели руками и перешли на проблемы эмиграции. Михалыч все не появлялся, продавец начал рассказывать про совершенно оборзевших арабов, понаехавших к ним в Германию, и я понял, что арабы для них примерно то же, что для нас всякие хачики, избавиться от которых гораздо труднее, чем от перхоти.
А Михалыча все не было. Я извинился перед продавцом и сказал ему, что пойду снимать своего боцмана с горшка. В процессе разговора я уже успел поведать ему, что мы с корабля и что дракон Михалыч хочет ублажить свою строгую жену. Продавец засмеялся и пожелал мне успеха в этом нелегком деле. Я прошел в соседний зал, увидел в углу дверь с буквами «WC» и направился туда. Войдя в просторный сверкающий чистотой предбанник, я увидел две двери, на которых были стилизованные изображения мужчины и женщины. Подойдя к мужской двери, я осторожно потянул ее, и она открылась. Там было светлое помещение с раковиной и огромным зеркалом. В углу стояла машина для чистки обуви. Прямо передо мной была еще одна дверь, уже без надписи и, подойдя к ней, я вежливо постучал. Ответа не последовало. Тогда я решительно открыл ее и с удивлением увидел, что на дорогом модерновом унитазе никто не сидит. Михалыч как сквозь землю провалился.
Вернувшись к продавцу, я сказал ему, что мой друг куда-то пропал, и он, выйдя из-за прилавка, любезно взял меня под ручку и повел в главный зал. Там он обратился с вопросом по-немецки к одному из охранников, в это время зашедшему с улицы внутрь магазина.
Охранник пожал плечами и что-то ответил. Теперь удивился уже продавец и сказал мне, что Михалыч ушел. Я ничего не понимал. Может быть, он хоть как-то объяснил это? Продавец перекинулся с охранником еще парой немецких фраз и сказал мне, что никаких комментариев не было. Просто сказал «ауфвидерзеен» и ушел.
Тут я стал ругаться по-английски и говорить, что старый козел мог хотя бы сказать мне, что раздумал тратить денежки, так нет, тихо и трусливо слинял. Вот сволочь!
Продавец понимающе кивал и разводил руками.
Я выдал ему все английские варианты сожаления и извинения, которые были мне известны, и, раздосадованный непонятным поступком дракона, направился к выходу.
Когда я поравнялся со стоявшими по обе стороны двери высокими пластиковыми колоннами, над моей головой неожиданно раздался оглушительный звон, а на колоннах завертелись красные мигалки. Одновременно с этим перед моим носом быстро опустилась частая металлическая решетка, а в лицо ударил ослепительный свет.
Я зажмурился и, ослепший и оглохший, отвернулся от двери.
И тут же почувствовал, как несколько крепких рук надежно взяли меня за бока и за предплечья. По тому, как профессионально меня держали, я понял, что дергаться бессмысленно. Я открыл глаза и увидел четверых крутых ребят в таких же ливреях, что и у охранников на улице. И откуда только они выскочили?
Я был ошеломлен.
Наверное, на моем лице было написано неподдельное изумление, потому что продавец, стоявший напротив меня, с сомнением покачал головой и отдал немецкое распоряжение. Меня аккуратно отвели в угол и там открылась незаметная прежде дверь. За ней была просторная комната белого цвета, в которой не было ничего, кроме стоявшего посередине белого стола. По углам комнаты под потолком торчали четыре телевизионные камеры, направленные на этот стол.
Меня подвели к столу, отпустили, и крепкие ребята отошли в сторонку, уступив место продавцу, с которым мы чесали языками всего несколько минут назад. Он посмотрел на меня и сказал по-английски:
— Будьте любезны, выложите на стол то, что у вас в карманах.
Я, все еще не до конца придя в себя, начал выгружать из карманов все, что там было. Между прочим, когда на столе оказалась толстая пачка долларов, никто из присутствующих даже ухом не повел. Я себе представляю, как засуетились бы наши менты, если бы нашли у меня такие деньги. Когда я закончил, продавец спросил:
— Это все? Я кивнул.
— Поставьте, пожалуйста, вашу сумку на стол.
Я снял сумку с плеча и поставил ее рядом с лежавшим на столе карманным барахлом. Продавец аккуратно отодвинул ее в сторону, стараясь двигаться так, чтобы не заслонять ничего от камер, направленных на стол. Потом он повернулся ко мне и вежливо попросил поднять руки в стороны. При этом он сказал:
— Извините, но таков порядок.
Я спокойно развел руки. Уж чего-чего, а шмонов в моей жизни было столько, что еще один ровно ничего не значил. Мог бы и не извиняться.
Он тщательно и очень, я бы сказал, вежливо обыскал меня. Не найдя ничего, он покопался в моих карманных вещах, лежавших на столе и сказал:
— Пожалуйста, положите эти вещи туда, где они были.
Я опять пожал плечами и рассовал все по местам.
Продавец повернулся к одной из телевизионных камер и что-то сказал. Она зажужжала и объектив выехал вперед сантиметров на пять. Он сказал «данке» и открыл мою сумку. На столе появились несколько моих рубашек, чистые носки, две книжки, футляр с электробритвой, и вдруг он медленным движением вынул из сумки здоровенный золотой браслет, весь усыпанный бриллиантами. Держа его двумя пальцами, он медленно повертел его перед камерой и положил на стол.
У меня отвисла челюсть, и я уставился сначала на браслет, а потом — на продавца. И тут до меня дошло. Боцман, дракон долбаный, правая рука капитана, его цепной пес! Недаром говорят, что дракон — тот же петух, только гребень во всю спину! Ну, пидор, молись Николаю Угоднику, чтобы никогда меня не встретить.
Я посмотрел продавцу в глаза и сказал ему:
— Это боцман.
Продавец подумал и, медленно кивнув головой, ответил:
— Я тоже так думаю.
Потом помолчал еще и, вздохнув, добавил:
— Но порядок — есть порядок.
И, повернувшись к неподвижно стоявшим вокруг нас охранникам, сказал им что-то по-немецки. Из его длинной фразы я понял только одно слово: этим словом было — «полицай».
Да… уж это слово знают все. Наверное, даже китайцы.
Эх, где бы мне взять сейчас такой антиполицай, чтобы выйти отсюда, посвистывая! Если бы меня передавали российским ментам, то для них у меня этого антиполицая был полный карман. Целых двенадцать тысяч. Еще и в жопу бы поцеловали. А с дисциплинированными немцами шутки плохи. Тут эти номера не проходят. Ты ему взятку предложишь, а он тебе за одно только это срок организует. А сам бляху на грудь получит и уважение коллег. Вот так.
Повернувшись ко мне, продавец с сожалением развел руками и еще раз сказал:
— Я понимаю, что произошло на самом деле. Но — порядок.
Я спросил у него:
— Можно хоть посмотреть на это долбаное дерьмо?
— Да, пожалуйста.
Я взял увесистый браслет и посмотрел на болтавшийся на нем ценник. На ценнике было написано — DM 29.899.
Ни хрена себе, подумал я и положил браслет на стол.
Это, значит, боцманюга подлый на тридцать тысяч марок меня приложил? То есть — почти на двадцать тысяч баксов.
Ай, молодец!
Ну, падла, увижу — не жить тебе.
Полиция приехала через пять минут, и в комнату для досмотров ввалились два здоровенных румяных полицая в темно-зеленой форме, увешанных брякающим полицейским снаряжением.
Продавец долго объяснял им что-то, указывая на видеокамеры, они кивали, хмурились и, наконец, когда он закончил свою речь, повернулись ко мне.
Продавец тоже посмотрел на меня и сказал:
— В нашем магазине очень много видеокамер. Возможно, одна из них зафиксировала момент, когда он опускал браслет в вашу сумку. Надейтесь на это. Другого варианта у вас нет. Порядок есть порядок.
Он сделал шаг назад, и один из полицаев снял с ремня никелированные браслеты и сделал приглашающий жест. Мол, давай сюда ручки!
Продавец нахмурился и начал что-то говорить ему.
Полицай долго отнекивался, мотая башкой, но продавец не отставал. Наконец полицай сдался и, сказав «гут», повесил браслеты на место. Потом он строго посмотрел на меня, и продавец сказал:
— Они не будут надевать браслеты. Но если вы будете вести себя некорректно, они обойдутся с вами очень негуманно.
— Спасибо, — сказал я, испытывая симпатию к этому белобрысому гансу, — а они понимают поанглийски?
Услышав это, один из полицейских сказал на ужасном, но все же понятном английском:
— О, да. Все немецкие полицейские могут говорить по-английски. Вы можете говорить со мной поанглийски. Я могу понимать вас.
Он кивнул в подтверждение своих слов, и на этом разговор окончился. Я повесил сумку на плечо, полицаи плотно подперли меня с боков, и мы, как три шерочки-машерочки, вышли из магазина.
Напротив входа стояла полицейская машина, и за рулем никого не было. У меня в голове тут же зашевелились вредные мысли.
Их, стало быть, двое, так что, может быть…
Один из них взял меня под руку и прижал ее к своему могучему боку. Почувствовав его дикую силу, я подумал — ох, и здоровый же бык! А он и в самом деле был на полголовы выше меня и килограммов на сорок тяжелее. Второй был таким же, и, когда я понял, с какими ребятами имею дело, вредные идеи в моей голове стали шевелиться чуть помедленнее.
Пока второй полицейский обходил машину, чтобы сесть за руль, этот, не отпуская меня, другой рукой открыл заднюю дверь. Потом он положил лапищу мне на макушку и вежливо, но с неодолимой силой начал направлять мою голову в салон.
И в это время я услышал за спиной негромкий сиплый голос, который с издевательской интонацией произнес по-русски:
— Тебе от мастера привет!
Я попытался повернуть голову, но куда там!
Каменная лапа полицая с легкостью задвинула меня на сиденье, потом он влез сам, и, когда я, наконец, смог обернуться в ту сторону, откуда услышал голос, то увидел сквозь дымчатое стекло закрывшейся двери ухмыляющуюся рожу боцмана, который показывал мне всем известный знак.
Два пальца левой руки скрещивались с двумя пальцами правой, и вместе это образовывало решетку. Я думаю, что этот символ всегда был понятен любому живущему на Земле человеку. А уж мне — и подавно.
Сидевший за рулем полицай завел двигатель, и патрульная машина медленно отъехала от магазина. Я вывернул шею и еще раз увидел Михалыча, который продолжал показывать мне этот ненавистный знак.
Наконец, мы влились в поток машин, и я посмотрел вперед.
А впереди у меня была немецкая тюрьма. И не иначе.
Поколесив по чистеньким оживленным улицам, мы наконец свернули в какой-то тихий переулок, и я увидел впереди небольшой, стоящий отдельно домик.
Судя по надписи и по стоящему перед подъездом домика автобусу с решетчатыми окнами, это и был полицейский участок, в который меня везли. Полицейский, сидевший за рулем, притормозил, и я подумал — ну вот, сейчас мои похождения и кончатся. И буду я лежать на немецких нарах и трескать немецкую баланду. Вообще-то, говорят, что у них в тюрьме хавка поприличнее будет, чем даже в наших вольных столовых, но по мне — уж лучше хлеб с водой на воле, чем икра с марципанами на киче.
До полицейского домика-пряника оставалось метров тридцать, и вдруг из его дверей посыпались вооруженные до зубов полицаи, в касках с забралами и в бронежилетах, с прозрачными щитами и черными дубинками, и дружно полезли в автобус.
Наш водила резко нажал на тормоз, и машина остановилась.
Он схватил висевшую на торпеде рацию и, нажав кнопку, о чем-то обоеспокоенно спросил. Рация хрипло заквакала в ответ. Выслушав то, что ему сказали, полицай повесил ее на место и обернулся к своему напарнику, который сидел рядом со мной. Они возбужденно заговорили о чем-то, затем оба посмотрели на меня, и мой сосед, напрягшись, сказал поанглийски:
— Сидеть спокойно. Не делать проблем.
И, погрозив мне толстым пальцем, выразительно похлопал себя по кобуре, в которой сидела внушительная пушка.
Я подобострастно кивнул, и он, погрозив мне пальцем еще раз, открыл левую дверь и резво выбрался из машины. Его напарник в это время тоже выскочил наружу и бегом направился в участок. Тот, кто только что сидел рядом со мной, уселся на его место и спокойно положил руки на руль. Все это заинтересовало меня, и я спросил:
— Что случилось?
— Террористы, — ответил он и добавил несколько энергичных немецких выражений.
То, что это был немецкий мат, было ясно и без перевода. Я пошевелился, и он строго посмотрел на меня в зеркало. Подняв перед собой руки, я всем своим видом показал, что все в порядке, сижу себе смирненько, и никаких проблем. Посверлив меня особым полицейским взглядом еще немного, он снова стал следить за суетой перед участком.
Наконец, авральная посадка в автобус закончилась. Последним из участка выскочил наш водитель и, спотыкаясь и натягивая на ходу каску, прыгнул в автобус. Двери автобуса закрылись, и он быстро укатил.
Мой водитель врубил передачу, и мы тихо подъехали к самым дверям участка. Полицай вышел из машины, открыл заднюю дверь и сказал мне:
— Выходить спокойно. Не делать проблем. И отошел на два шага.
Я осторожно выбрался из машины, захлопнул дверь, поправил сумку на плече и огляделся.
Полицейский участок, в который меня привезли, стоял в некотором удалении от других домов и был с трех сторон окружен кустами. Судя по всему, это был не настоящий оплот закона и порядка, а так себе, нечто вроде привокзального пикета. Да и я сам в глазах полицейских, судя по всему, был не какимто особо опасным уголовником, а всего лишь неудачливым магазинным вором. Иначе продавцу вряд ли удалось бы уговорить полицаев не надевать на меня наручники.
Повинуясь жесту полицейского, я поднялся по ступенькам крыльца и, открыв дверь, вошел в участок. Мой провожатый вошел следом за мной и закрыл за нами дверь.
Я быстро огляделся.
Это действительно была какая-то вспомогательная полицейская конура. Участок представлял из себя одно большое помещение, в дальнем правом углу которого была решетчатая клетка, а в левом — небольшая отгородка с двумя дверями, на одной из которых было написано «WC», а на другой — «HALT». Так, подумал я, «WC» — это, понятное дело, сортир, а там, где «HALT», судя по всему, хранилось оружие.
За столом у окна сидел толстый пожилой полицай и корпел над какими-то бумагами. Мой страж подтолкнул меня к столу и, указав на стоящий перед ним стул, сказал:
— Сидеть. Не делать проблем.
Ну, блин, достал он меня с этими проблемами! Не знает, что ли, ничего другого? Мне это дурацкое выражение уже в Америке поперек горла встало, так и тут то же самое.
Я уселся на стул, и они заговорили между собой.
Говорили они явно не обо мне, а о том, что происходило там, куда в таком спешном порядке направились почти все полицейские этого участка. И, между прочим, подумал я, в участке, кроме меня, этого здоровяка да пожилого пердуна, никого нет. И тут вредные мысли опять зашевелились в моей голове.
Я продолжал незаметно оглядываться, и, наконец, мой взгляд упал на висевший за спиной старого полицая плакат. На нем было штук пятьдесят небольших фотографий. Преимущественно это были бородатые арабы, но европейцы тоже попадались. На верхней части плаката была крупная надпись на немецком, из которой я понял только два слова — «интерпол» и «террористы».
Понятно, подумал я, и снова перевел взгляд на мелкие, но вполне опознаваемые портреты. И тут у меня потемнело в глазах.
Во втором снизу ряду, на четвертой слева фотографии, был я.
Я уставился на плакат, как баран на новые ворота.
Ошибки не было, это был точно мой портрет, а под ним латинскими буквами было написано «Vassilij S. Zatonsky».
Василий Семенович Затонский.
Это уже серьезно. Это уже так серьезно, что дальше ехать некуда.
Все, подумал я. Надо линять, причем прямо сейчас, пока им не пришло в голову посмотреть на этот плакатик. Понятное дело, они к нему привыкли и уже не замечают его, он для них уже как обои, но все равно, дело пахнет керосином. Настало время спасать свою шкуру.
Я быстро посмотрел на оживленно беседующих полицаев.
Так, дедушка не в счет, а с этим бугаем управиться будет потруднее. Но кто сказал, что будет легко, подумал я и быстро встал со стула.
Мудрить резона не было, и поэтому, когда здоровенный полицай удивленно посмотрел на меня, я провел ему незатейливый, но весьма эффективный размашистый свинг справа в челюсть. Попал я хорошо, полицай слегка поплыл, но моя рука чувствовала себя так, будто я ударил по углу дома. Я быстро добавил ему два раза слева, и он, отступив на шаг и пошатываясь, поплыл гораздо сильнее. Но все же не вырубался и даже потянулся к кобуре. Тогда я схватил стул и от души отоварил его по башке.
Вот это было совсем другое дело. Он застонал и с грохотом повалился на пол. Давно бы так. Я повернулся к дедушке и увидел, что тот с ужасом смотрит на меня, протягивая руку к телефону.
Я сделал страшное лицо, повертел перед его носом пальцем и, схватив за мундир, выволок из-за стола. Уложив его на пол, я связал ему руки за спиной, использовав для этого длинный телефонный шнур, и этим же шнуром связал ноги. А для полного порядка заткнул ему рот его же собственным форменным галстуком.
За спиной снова послышался стон, и, закончив с дедушкой, я принялся за бугая. Упаковав его как следует, я оборвал все провода, которые смог найти, и связал их спинами друг к другу. Для надежности. Потом я огляделся и подумал, что неплохо было бы убрать со стены мой портрет, но, с другой стороны, не стоило привлекать внимание полиции к этой теме. И, оставив все как есть, я закинул на плечо сумку и подошел к двери. Вздохнув, как перед прыжком в воду, я осторожно открыл ее и выглянул на улицу.
Никого. Ни справа, ни слева — никого.
Я осмотрел замок и сдвинул предохранитель так, чтобы снаружи дверь было не открыть. Оглянувшись и убедившись в том, что полицаи лежат смирно, как две мухи в кладовой у паука, я вышел и захлопнул за собой дверь.
Повернув направо, я спокойно, но быстро пошел по улице.
Я понимал, что совершенно не привлекаю к себе какого-нибудь особенного внимания, подумашь — идет себе парень с сумкой, мало ли их тут ходит. Но все равно мои нервы были на приделе и спину сверлило ожидание то ли выстрела, то ли резкого окрика.
Через сто метров я свернул налево и увидел впереди оживленный перекресток. Добравшись до него, я свернул еще раз и остановил такси, за рулем которого сидел усатый турок. Сев на заднее сиденье, я спросил у него, говорит ли он по-английски. Он ответил, что говорит. Я поинтересовался, возьмет ли он доллары. Он сказал, что это доставит ему удовольствие. Тогда я распорядился отвезти меня в центр и откинулся на спинку сиденья. Турок включил поворотник и через несколько секунд такси влилось в поток сверкающих автомобилей.
Было около двух часов дня.
Я сидел в открытом кафе на перекрестке двух оживленных улиц и тянул алкогольный коктейль.
Вообще-то я не сильный любитель спиртного, но те события, которые произошли со мной за последнее время, выбили меня из седла, и мне требовался небольшой отдых и некоторое расслабление. Спокойно поглядывая по сторонам, я анализировал свои действия и пока что не находил в них серьезных изъянов. Но это касалось только моих действий, а не той ситуации, в которой я оказался.
Выбравшись из полицейского участка и доехав до центра, я расплатился с таксистом и занялся делами, которые теперь стали гораздо важнее, чем получение денег в «Дойче Банк». Первым делом, я зашел в какую-то контору, на витрине которой красовались изображения различных валют, и обменял восемь тысяч долларов на немецкие марки.
Потом, справившись у прохожего, действительно бегло говорившего по-английски, я отправился в большой супермаркет, чтобы переодеться. В последний, он же — первый, раз я был здесь несколько месяцев назад, когда с мультиевропейской визой в кармане рассовывал по разным банкам Европы свои камушки. Но воспоминания об этом были слишком мимолетными, и толку от них не было никакого. Ведь тогда я провел в Германии, а точнее — здесь, в Гамбурге, всего лишь несколько часов. И после того, как сделал дело, сразу же улетел в Нью-Йорк. Так что, был я тут или не был — никакого значения не имело. Все было как в первый раз.
Дойдя до огромного здания из стекла и бетона, на котором красовалась надпись «Карштадт», я огляделся. Супермаркет находился посреди пешеходной зоны, и на прилегающих улочках не было видно ни одного автомобиля. Вокруг супермагазина расположились несколько оркестров, и каждый из них наяривал что-то свое. Многочисленные пешеходы, смеясь, бросали им деньги, и благодарные музыканты отвечали на это то шутливым поклоном, то особенной музыкальной фразой. В общем, немчура радовалась жизни и чувствовала себя, в отличие от меня, в своей немецкой тарелке. Я посмотрел по сторонам и вошел в универмаг.
Разобравшись в надписях, я за полчаса обзавелся новыми шмотками, а также купил большие темные очки и бейсбольную шапочку с большим козырьком. Потом, зайдя в комфортабельный сортир, я заперся в кабинке и переоделся. Подумав, я запихал старые шмотки в сумку и сунул ее в белый мусорный контейнер вместе с книжками, электробритвой и прочим барахлом. Пропади оно все пропадом. Если будет нужно, куплю все новое. А так — эта дурацкая сумка только мешает. Я вышел из туалета и, руки в брюки, отправился на выход. Теперь я выглядел совершенно иначе и мог пройти в двух шагах от любого полицая, ничего не опасаясь. А насчет моей морды, то они, конечно, могли взять мое изображение из видеозаписей в ювелирном магазине. Но этого я не боялся.
Когда я вышел на улицу, то увидел напротив универмага вывеску, на которой был изображен зловещий красавец, щеки которого намыливал сладко улыбающийся парикмахер. Ага, подумал я, это — то, что нужно, и дернул туда. И через полчаса вышел я оттуда весь побритый, подстриженный и благоухающий немецким одеколоном. Красавец, да и только!
А потом, выбравшись из пешеходной зоны, я сел в такси и приехал на тот самый угол, где сидел сейчас и тянул уже третий коктейль. А также размышлял о том, как быть дальше.
Метрах в двухстах от того места, где я расслабленно проводил время, находился тот самый «Дойче Банк», в котором лежали мои деньги, точнее — мои камни. Почти одно и то же. Но все же только почти. Деньги, как известно, не пахнут. И даже если на них есть номера, то что-то я никогда не слышал о повальной проверке имеющихся у населения купюр.
А вот камушки — другое дело. Их во всем мире наверняка в миллиарды раз меньше, чем бумажек с напечатанными цифрами. А ну, как те камни, что есть у меня, торчат в каких-нибудь каталогах? А если некоторые из них попросту украдены и находятся в розыске? По большому счету это меня не беспокоило, потому что я всегда мог продать их втемную, не светя ксиву, хотя и несколько дешевле. По мне — так хоть за полцены. Так что с этой стороны было вроде все в порядке.
А вот с другой стороны тянуло очень нехорошим сквознячком.
И сквознячок этот происходил из России, а именно — из дорогой и любимой организации, называвшейся тремя незатейливыми русскими буквами — ФСБ.
Василий Семенович Затонский.
Именно это имя было в документах, которые выдал мне капитан Санек, провожавший меня в ижменскую зону. И именно покойный генерал Арцыбашев, на крюке которого я болтался, как вытащенный из воды карась, организовал мне эти документы. И теперь я объявлен в розыск не под своим настоящим именем, а под фамилией Затонского.
Тут было о чем подумать, и я отхлебнул из высокого стакана. Терпеть не могу соломинки для коктейлей.
Так вот, если они ищут Затонского, значит — что-то пронюхали. Пока я не понимал, о чем именно, но то, что пронюхали, — факт. Поэтому нужно быть очень осторожным. И то, что они объявили меня в международный розыск, говорило о том, что я им очень нужен. Из-за обычного беглого зека такой шум поднимать не станут. И, опять же, если ищут, то вовсе не для того, чтобы торжественно отправить меня на зону, довесив за побег.
Нет, они хотят опять навязать мне какую-то игру.
Я допил коктейль и, чувствуя, что внутреннее равновесие, несколько пошатнувшееся после сегодняшних неприятностей, снова восстановилось во мне, встал из-за столика.
Пора было идти в «Дойче Банк».
Я оставил на тарелочке пятьдесят марок и вышел из-под большого желтого зонтика. Оглядевшись, я перешел улицу на зеленый свет и не спеша пошел к банку. По дороге я останавливался у витрин, разглядывал афиши, поворачивался и проходил некоторое расстояние в обратную сторону, в общем, делал все, чтобы держать поляну под контролем. И так, потихоньку, добрался-таки до банка.
Похоже, что все было в порядке.
Я подошел ко входу в банк и с удивлением обратил внимание на необычную процедуру попадания внутрь. Каждый из посетителей банка, входя в стеклянный тамбур, поворачивался лицом к стоявшему сбоку небольшому ящику с черной дыркой и несколько секунд стоял перед ним неподвижно. Потом отворачивался и, как ни в чем не бывало, шел внутрь. Когда я несколько месяцев назад припер сюда свои побрякушки, этого еще не было.
Над ящиком висела надпись, но на таком расстоянии я не мог разобрать, что на ней. Подойдя поближе, я увидел, что там был текст на трех языках. Прочтя английский вариант, я почесал в репе, развернулся и пошел в противоположную от банка сторону.
Я шел к черту, на хрен, к едреней матери и в жопу.
Теперь мне нужно было быть законченным идиотом, чтобы сунуться в этот, а по-видимому, и в любой другой банк. На висевшем над ящиком с дыркой плакатике было написано примерно следующее.
В целях борьбы с терроризмом, а также идя навстречу многочисленным просьбам беспокоящихся за свою безопасность граждан, контора Билла Гейтса[13] в содружестве с Интерполом разработали глобальную систему компьютерной идентификации личности. И теперь в памяти этой системы хранятся портреты всех идентифицированных злодеев мира. Интерпол и дирекция банка извиняются перед клиентами за доставленные неудобства. А то, что в этой коллекции нашлось место и для меня, было понятно и ежу.
И если бы я, не посмотрев, ломанулся в банк, думая только о том, как выйду оттуда с полными карманами долларов, то там, как в давешней ювелирной лавке, опять все зазвенело бы, засверкало, и завернули бы мне ласты за спину. И уж на этот раз я вряд ли смог бы так ловко слинять, как из той кутузки.
Вот так, Знахарь, надо менять морду. А на что, спрашивается? Камушки-то в банке, а банк — тютю! Это называется — приехали.
И получается у меня замкнутый круг. Чтобы поменять морду — нужны деньги. Чтобы получить деньги — нужна новая морда. Деньги — морда — деньги. Новая форма отношений между банками и гражданами.
И вот я, истерически хихикая, иду по какой-то там штрассе и пытаюсь думать. А думалка моя, переутомленная всей этой бодягой, отвечает мне — а пошел ты! Дай, говорит, передохнуть, устала я. Хватит на сегодня. Уже вечер скоро настанет, нужно и совесть иметь. Давай-ка отдохнем сегодня вечером, а завтра на свежую голову может что и придумаем.
Я не стал спорить со своей собственной головой и остановил такси.
Сев в него, я машинально сказал по-русски:
— На Риппербан!
А водила мне по-русски отвечает:
— А тебе туда, где трахаются, или туда, где бухают?
А я ему:
— А мне туда, где и то и другое.
— Годится, — ответил водила и мы поехали.
Смотрю я в окно, а сам думаю — ну что ты будешь делать, везде русские, куда ни плюнь! А еще говорят, что китайцев — больше всех.
Ха!
Глава 5 ВСЕ ХОТЯТ ЗНАХАРЯ
Я проснулся и некоторое время лежал, не открывая глаз.
В голове было пусто и темно, и в этой черной пустоте негромко выла какая-то тошнотворная вьюга. Тела я не чувствовал, а ускользавшие вялые мысли никак не хотели собраться в кучку и рассказать мне, что произошло вчера. Я ничего не помнил. Рядом со мной послышался какой-то шорох, и я с трудом открыл глаза. И тут же закрыл их.
Мысли зашевелились немного порезвее, и было Этого не может быть — такова была первая в это утро отчетливая мысль. Но, с другой стороны, насколько мне было известно, белая горячка никогда не наваливается после одной, даже очень сильной пьянки. Да, согласен, я вчера дал как следует, это логично вытекало из того, как я себя чувствовал сейчас, но чтобы после этого поехала крыша, да еще так сильно — совершенно невозможно. И все же…
Я снова осторожно открыл глаза и опять увидел то же самое.
В двух метрах от меня в кресле, развернутом к кровати, на которой я лежал, сидела Наташа Наташа.
Та самая Наташа, которую на моих глазах застрелил Кемаль.
Я отлично помнил, как он, увидев Арцыбашева, закричал «шайтан!» и всадил ей в грудь две пули. И я помнил то, как она повалилась на твердую пыльную землю, ударившись затылком о кусок бетонной плиты, и при этом ее глаза остались открытыми, а на груди появилось быстро расплывающееся кровавое пятно. Кемаль убил ее. И вот теперь она, вполне живая, сидела в кресле и читала какой-то журнал. Фантастика! Что она, ведьма, что ли? Или бессмертная, как тот Горец?
Я с трудом провел сухим языком по сухим губам, и раздался тихий шорох. Но этого хватило для того, чтобы она оторвала глаза от журнала и посмотрела на меня.
Увидев, что я проснулся, или, точнее, очнулся, она кинула быстрый взгляд куда-то в сторону и приложила палец к губам. Потом она указала этим пальцем на меня, затем ткнула им себе в грудь и сжала кулак.
Посмотрев в ту сторону, куда она только что зыркнула, я заметил, что за полупрозрачной дверью, ведущей скорее всего в ванную, двигается какая-то тень. Потом там что-то звякнуло и зашумел душ.
Я огляделся и увидел, что нахожусь в просторной комнате.
Окна были завешены темно-желтыми шторами, освещенными с другой стороны ярким солнцем. Из мебели здесь была кровать, на которой лежал я, стенной шкаф, два кресла, стол и несколько стульев. И еще здесь был медицинский шкафчик с завешенными стеклами, который мне очень не понравился.
Я все еще не чувствовал своего тела и, попытавшись пошевелиться, убедился, что из этого ничего не вышло. Опустив глаза и взглянув на себя, я увидел, что мои руки и ноги привязаны к углам кровати широкими капроновыми лентами вроде автомобильных ремней безопасности. И я, значит, был распят на этой кровати, как неосторожный любовничек, попавшийся в сети склонной к садизму сексуальной маньячки.
Я снова посмотрел на Наташу, и, видимо, в моем мутном взгляде было полное непонимание ситуации, потому что она, снова оглянувшись на дверь ванной, оттянула широкий ворот темно-синей мешковатой футболки. Над ее правой грудью красовались два шрама от пулевых ранений. Потом она оттянула футболку еще ниже, и ее грудь выскочила на свободу. Наташа потеребила пальцем бодро торчавший коричневый сосок и подмигнула мне.
Ну, блин, сука бессмертная, подумал я, у тебя и здесь одно на уме. Хоть бы тебя затрахал кто-нибудь до смерти, дырка ненасытная!
Она отпустила оттянутый ворот футболки, и грудь исчезла.
Она снова посмотрела в сторону ванной, где находился кто-то, пока что мне не известный, и быстро зашептала:
— Мы вместе. Но я опять на крюке. И должна делать то, что мне говорят. И нам, понимаешь — нам с тобой, — необходимо что-то придумать. Просто грохнуть его и уйти — нельзя. Надо сделать умнее. Пока я не знаю, что именно, но нужно думать. И быстро, а то может оказаться слишком поздно.
Я открыл рот, чтобы спросить, кто это там в душе, но в это время шум воды прекратился и Наташа снова откинулась в кресло, уткнувшись в журнал. Закрыв глаза, я стал думать, как она и посоветовала. К этому времени пустота и темнота в моей голове исчезли, и я начал вспоминать, что же было вчера.
Риппербан с его красными фонарями и торчащими в витринах голыми телками — помню. Бар, в котором какая-то грудастая красотка извивалась вокруг никелированного стержня, — помню. Как наливался шнапсом, держа на коленях двух сговорчивых сосок, — помню. А дальше — ничего. Вообще ничего. Как стерто.
И сразу — это пробуждение, Наташа в кресле и неизвестно кто в душе. И мои руки и ноги, привязанные к кровати. Да-а, дела…
Я услышал, как открылась дверь ванной и из нее кто-то вышел. Потоптавшись там, этот человек вышел на середину комнаты и спросил: — Ну, как он тут, еще не очухался?
Его голос показался мне настолько знакомым, что, решив не притворяться более спящим, я открыл глаза.
Мать твою, час от часу не легче!
Санек!
Тот самый Санек, с которым мы ехали в вонючем вагоне, а потом шли до самой ижменской зоны! Арцыбашевская шестерка!
Теперь для полного кайфа не хватало еще, чтобы появился живой и здоровый Арцыбашев! В моей голове мелькнули бредовые мысли о чудесах клонирования, но это было бы уже слишком, и я отбросил их как явно нелепые. Хотя, чем черт не шутит…
Увидев, что я открыл глаза, Санек улыбнулся и сказал:
— Ну, вот мы и встретились, Знахарь!
Я промолчал, потому что сказать было нечего.
— Неужели ты не рад встрече? Я, например, очень рад.
Разлепив губы, я сглотнул и проскрипел:
— То, что ты рад, — это понятно. Ты уже, наверное, дырку для ордена в мундире провертел. А скажи-ка, Санек, мне гадить прямо в постель или как? Если я насру на простыню, тебе ведь убирать придется. Или ее заставишь?
И я кивнул непослушной головой в сторону Наташи.
Он перестал улыбаться и, подумав, сказал:
— Да, конечно, в постель — оно не годится. Сейчас я тебя отвяжу и ты тихонечко и аккуратненько, без лишних движений, пройдешь в ванную и сделаешь там все, что нужно. А если дернешься, я сделаю в тебе дырку.
И он, открыв стенной шкаф, достал оттуда сбрую с кобурой и вынул из нее «Люгер». Передернув затвор, он отошел к стене и, наведя ствол на меня, приказал Наташе:
— Освободи его.
Она откинула одеяло и начала отстегивать пряжки на капроновых ремнях, а я, удивляясь тому, что мои руки и ноги почти потеряли чувствительность, сказал:
— Хрен ты сделаешь во мне дырку. Расскажи это своей бабушке. Если ты меня пристрелишь, твое начальство разорвет тебе жопу аж до самого затылка, потому что я нужен вам только живой. И ты останешься без вкусной косточки, на которую рассчитываешь. Не считай меня идиотом.
Он сузил глаза и, не переставая держать меня на мушке, сказал:
— Ну а самому-то что — все равно, жить или умереть?
— А ты попробуй жить так, как я, а потом скажешь, понравится тебе такая жизнь или нет, — парировал я и, поскольку Наташа закончила с ремнями, попытался встать.
Ноги подогнулись, меня повело в сторону, и я больно врезался головой в стену. Да, это не было похоже на простое похмелье. Что-то тут было не так.
Я оперся дрожащими руками о стену и с трудом выпрямился.
Меня качало, а в ушах свистел ветер.
Санек, насторожившись, продолжал целиться в меня.
Наконец в голове прояснилось, и, оттолкнувшись от стены, я встал прямо и глубоко вздохнул.
Посмотрев вниз, я увидел, что на мне были только большие цветастые трусы, которые я вчера купил в «Карштадте». Переведя взгляд на свою правую руку, я увидел на локтевом сгибе след от укола.
Понятно, подумал я, а Санек, который следил за каждым моим движением, усмехнулся и сказал:
— А ты как думал? Сам понимаешь, специфика работы.
Я ничего не сказал и медленно побрел в сторону ванной.
Войдя в нее, я машинально стал закрывать за собой дверь, но Санек неприятным резким голосом произнес:
— Дверь не закрывать.
Я пожал плечами и, спустив трусы, уселся на унитаз.
Наташа отвернулась и стала разглядывать висевшую на стене туристскую карту Гамбурга.
Сделав свои дела, я слил воду и, скинув трусы, полез в душ.
— Эй, ты куда, — задергался Санек, шагнув в сторону ванной.
— А пошел ты в жопу, — бросил я через плечо и задернул за собой занавеску.
Санек тут же отдернул ее и я, опять пожав плечами, начал мыться.
Ко мне возвращалась ясность мысли, и тело постепенно становилось послушным, как всегда. Санек торчал в проходе напротив открытой двери в ванную и держал пистолет стволом в мою сторону. Все-таки я его ущемил, подумал я, надо продолжать в том же духе. Пусть он потеряет уверенность, а там посмотрим. Может, что-нибудь и образуется.
Я вытерся одним из висевших на крючках полотенец и натянул трусы.
Когда я двинулся в сторону комнаты, Санек быстро отошел от двери и, указав пистолетом на одно из модных массивных кресел, изготовленных из хромированных труб и кожаных подушек, сказал:
— Одевайся.
На спинке кресла висели мои шмотки, а рядом стояли спортивные тапки, тоже купленные вчера в «Карштадте».
Я, не торопясь, оделся и сел в кресло, чтобы удобнее управиться с тапками. Завязав шнурки, я взялся за подлокотники, чтобы встать, но Санек наставил на меня «Люгер» и сказал:
— А вот этого не надо. Сиди где сидишь.
Я откинулся на спинку кресла и усмехнувшись, спросил его:
— Что, Санек, боишься меня? Не забыл еще, как я тогда в тайге наварил тебе по башке? Конечно, не забыл. А что боишься, так это правильно. Бойся меня, Санек, бойся, я ведь тебя при случае убью.
Я смотрел ему прямо в глаза и видел, что он начинает злиться. Давай, Санек, злись, может, и сделаешь какую-то ошибку, а уж я ей воспользуюсь. Не сомневайся.
Но, похоже, он не собирался делать ошибок.
Осторожно обойдя меня, он приставил «Люгер» к моему затылку и сказал Наташе, которая наблюдала за нашей дружеской беседой:
— Привяжи его к креслу.
Наташа, чуть замешкавшись, взяла с кровати ремни и стала привязывать к подлокотникам мои руки.
— Привязывай крепче, — сказал следивший за ее действиями Санек, — он парнишка резкий, от него всего можно ожидать.
Она сжала губы и старательно примотала мои предплечья к подлокотникам.
— Теперь ноги, — сказал Санек, продолжая прижимать холодный ствол к моему затылку.
Она встала перед креслом на колени, и я сразу же вспомнил, как в Душанбе, в гостиничном номере, она стояла в такой же позе, а я так же сидел в кресле. Только делала она совсем другое. Видимо, она тоже вспомнила об этом, потому что по ее губам скользнула почти незаметная улыбка. И видел ее только я, потому что Наташина голова была низко опущена. Наконец я был надежно привязан к креслу, и Санек, убрав пистолет от моего затылка, вышел на середину комнаты и небрежно бросил «Люгер» на кровать.
— Ну вот, — удовлетворенно сказал он, — теперь можно и поговорить.
И, выдвинув второе кресло, уселся напротив меня. Но не близко, а метрах в двух. Точно — боится, подумал я. Это хорошо. Раскачивай его, Знахарь, раскачивай, пусть он потеряет равновесие.
— Оно, конечно, поговорить можно, — лениво сказал я, — но я привык завтракать после того, как принял душ. Так что подсуетись-ка ты, Санек, насчет кофейку. Ты и у Арцыбашева шестерил, так что тебе не впервой. А теперь поухаживай за мной. Я для тебя — человек нужный, ценный, так что давай, шевелись.
Он вскочил с кресла и, замахнувшись, выкрикнул:
— Да я тебя, козла… Я перебил его:
— А что ты мне сделаешь? Ударишь? Да ты и ударить-то по-настоящему не можешь, мозгляк, куда тебе! А вот за козла тебе придется ответить отдельно.
Всерьез назвать его мозгляком нельзя было никак. Нормальный крепкий парень. Против меня, конечно, слабоват, но не мозгляк. Однако я гнул свою линию, и, похоже, он начинал теряться.
Он успокоился и сел на место.
— Я связанных не бью, — гордо сказал он и, повернувшись к Наташе, распорядился: — Сделай ему кофе и что-нибудь еще.
Она пошла в кухню, а я, проводив ее демонстративно похотливым взглядом, спросил:
— Ну и как, дает она тебе или Отсос Петрович?
— Не твое дело, — ответил он, и я понял, что ничего ему тут не обломилось.
И хоть и была эта Наташа продажной шлюхой, и мне было наплевать, с кем она там кувыркается и у кого отсасывает, а все же шевельнулась во мне мужская гордость — вот оно как, я-то для нее поинтереснее буду, чем этот недоделанный особист.
— А насчет того, что ты связанных не бьешь, — продолжил я портить ему настроение, — так это только потому, что не научился еще. Вот послужишь еще, заработаешь звездочек побольше, жетонов ваших собачьих, на грудь — и научишься как миленький. И станешь ты такой же падлой, как твой Арцыбашев, которого Кемаль в Душанбе на моих глазах грохнул. Вот Арцыбашев — молодец, не то что ты. Ему что связанного ударить, что за бабу от пули спрятаться — как два пальца обоссать.
Санек молчал.
Он прекрасно понимал, что я специально говорю ему все это, чтобы вывести из равновесия. И он не мог позволить себе сорваться, потому что в этом случае я оказался бы прав. А зря! Ему, если он хотел выжить в том мире, который он для себя выбрал, нужно было выкинуть из головы весь этот бред о горячем сердце и, главное, о чистых руках. Он, если хотел стать настоящим крутым комитетским подонком, должен был бы сейчас избить меня, привязанного, до полусмерти и подвесить за ноги на люстру. А потом нормально вырвать мне ногти плоскогубцами. Вот это было бы то, что нужно.
Из кухни показалась Наташа, которая несла в одной руке чашку, а в другой — бутерброд. Подвинув ногой стул, она села передо мной и поднесла чашку с кофе к моим губам. Я отпил немного, и она, показав мне бутерброд, сказала:
— Там, кроме масла, ничего не было.
Я машинально взглянул на бутерброд и увидел, что на масле было написано чем-то вроде спички:
«Не бойся. Если совсем край — я его». И дальше был нарисован кладбищенский крестик.
— Годится, — буркнул я и впился зубами в бутерброд.
Наташа поочередно подносила мне то чашку, то бутерброд, и скоро мой скромный завтрак был окончен.
Наташа унесла чашку в кухню, и когда возвращалась, то за спиной Санька на секунду молитвенно сложила руки на груди и посмотрела на меня с просящим выражением лица.
Я, конечно же, понимал ее. На крайняк она была готова грохнуть этого Санька, но такой вариант был для нее чрезвычайно нежелателен. Ведь если она просто сделает ноги вместе со мной, то ее тоже объявят в глобальный розыск, и тогда ей — кирдык. Она не сможет так ловко бегать от загонщиков, как я. Баба все-таки. И она хотела, чтобы я своей умной головой, которая, кстати, уже полностью пришла в норму, придумал какой-то ход, при котором и волки будут сыты, и овцы — целки.
— Ну что, Знахарь, поговорим? — спросил Санек, поудобнее устраиваясь напротив меня в кресле.
— Ну давай попробуем, — в тон ему ответил я и громко рыгнул.
Санек поморщился, а я, не отдавая ему инициативы, сам начал разговор:
— Открой мне страшную тайну, Санек, как вы на меня вышли?
Он усмехнулся и ответил:
— Не забывай, с кем ты имеешь дело. У нас ведь не народная дружина все-таки. Все очень просто. Ты засветился в Нью-Йорке как Затонский, а потом, когда уложил всех ребят Алекса, то у одного из них пропали документы. Он, кстати, был похож на тебя. Мы прикинули, что из Америки ты обязательно слиняешь, и не иначе, как на корабле. Ну, а дальше — дело техники. Можно было взять тебя прямо в порту, когда ты сходил с трапа, но нам интересно было посмотреть, что ты будешь делать дальше. Потом случилось то, на что мы не рассчитывали. Ты угодил в полицию, и мы потеряли тебя на некоторое время. Однако, зная твои склонности, вечером мы решили прогуляться по Риппербану и, конечно же, нашли тебя там. Ты был в жопу пьян, и у тебя на коленях сидели две немецкие шлюхи. Потом ты пошел в туалет, и к девкам уже не вернулся. В общем, ничего особенного.
Да, действительно, в этом не было ничего особенного.
Вот только… Он сказал — что я буду делать дальше.
Осторожно, Знахарь!
— А зачем вам было знать, что я буду делать дальше? Вам что, мало было бы просто схватить меня и бережно доставить к господину? — изображая недоумение, спросил я.
Санек хитро посмотрел на меня и сказал:
— Не прикидывайся дурачком, Знахарь. Ты прекрасно знаешь, зачем. Но, чтобы упростить наш разговор, я сообщу тебе кое-что, и ты сам поймешь, в чем дело.
— Ну, давай, давай, расскажи.
Санек перестал кривляться и, спокойно глядя на меня, сказал:
— Слишком много совпадений. Арцыбашев, Кемаль, Тохтамбашев и…
Он сделал паузу и, наклонившись ко мне, тихо сказал:
— На Ближнем Востоке сильно забеспокоились. Из банка в Эр-Рияде неизвестный человек славянской внешности, предъявив все условные знаки и пароли, вынес драгоценности Кемаля. А не ты ли это был, Знахарь? И сколько там было этих драгоценностей, может быть, именно ты знаешь? Вот и подумали мы, а мы — это я и мой начальник…
— Ты хотел сказать — твой новый хозяин, — встрял я в его болтовню.
Санек запнулся и прервал свою эффектную речь.
Откинувшись на спинку стула, он недовольно посмотрел на меня, так не вовремя обломавшего ему кайф, и сказал:
— В общем, сейчас ты расскажешь мне некоторые вещи.
Он сделал эффектную паузу и продолжил:
— Во-первых — ты ли взял драгоценности, вовторых — если ты, то сколько их было, в-третьих — где они? Видишь, всего лишь три простых вопроса. И мне нужно три правдивых ответа. А чтобы в процессе разговора на эту тему не возникало проблем, у нас имеются гуманные медикаменты, которые избавляют дознавателя от необходимости загонять допрашиваемому иголки под ногти или засовывать ему в жопу паяльник.
Санек встал и, подойдя к стеклянному шкафчику, открыл его. Внутри было много медицинского барахла, в том числе — разнокалиберные пузырьки, коробки с ампулами и шприцы.
Выразительно посмотрев на меня, он спросил:
— Вопросы есть? Я ответил:
— Это у тебя есть вопросы. А у меня одни ответы. Хотя, честно говоря, один вопрос есть.
Санек ухмыльнулся и сказал:
— Ну, давай!
— А скажи мне, Санек, зачем вам эти деньги? Это, конечно, если они действительно у меня есть.
— Затем же, зачем и тебе, — ответил он и посмотрел на меня, как на дурачка.
— Ну, вот теперь мне все ясно, — резюмировал я и заткнулся.
Теперь мне действительно было все ясно.
Пока Санек распинался, как злодей из американского фильма, у меня в голове складывалась картина того, как все мои скачки и кульбиты выглядели со стороны. И я начал еще лучше, чем раньше, понимать, что не один только Арцыбашев имел на меня виды, как на обезьяну, которая будет по команде таскать для него каштаны из огня. Все они, включая Наташу, которая сейчас надеялась на то, что я ее спасу от гибели, хотели меня использовать, как презерватив. То есть — и удовольствие получить, причем свое собственное, личное, не имеющее никакого отношения к государственным или общественным интересам, и не пострадать при этом. Для них беды и проблемы других людей не имели ни малейшего значения. И даже Наташа, которая только что молитвенно складывала руки, заклиная меня проявить какие-то сверхъестественные качества и спасти ее, не задумалась бы ни на секунду, если бы узнала, что для того, чтобы освободиться от губящего ее прошлого, нужно вырезать из живого меня печень.
Все они хотели меня использовать.
Можно просто список составлять или номерки на ладонях писать, как в советское время. Чтобы все было честно. Чтобы по очереди, а не как попало. В очередь, сукины дети, в очередь! Всем вам Знахарь удовольствие доставит. Которым уже доставил — им больше ничего не надо. Им хватило.
Так что, ребята, подходите, всем достанется.
А я еще покувыркаюсь, попрыгаю вам на потеху. Только знайте, что билет на мое представление дорого стоит. Ой, дорого!
Санек хвастливо рассуждал о том, как ловко они меня вычислили, я, слушая его одним ухом, ждал, когда из подсознания вынырнет единственное правильное решение проблемы, а Наташа сидела на стуле у двери и смотрела на меня.
Вдруг она напряглась и чуть наклонила набок голову, будто прислушиваясь к чему-то. Потом быстро встала и, подойдя к стенному шкафу, вытащила оттуда еще один пистолет, но уже с глушителем.
Санек посмотрел на нее и, вскочив с кресла, схватил свою пушку. Вытащив из заднего кармана джинсов небольшой металлический цилиндр, он быстро навинтил его на ствол «Люгера», затем засунул пистолет за пояс и, бросившись ко мне, задвинул кресло, к которому я был привязан, за выступ стены. Комната была сложной формы, и теперь меня можно было увидеть, только подойдя к окну и посмотрев направо.
После этого он опять взял пистолет в руку и, сделав Наташе предостерегающий жест, на цыпочках подошел к двери. Приоткрыв ее, он выглянул в коридор и затем осторожно вышел из комнаты.
В этот момент Наташа бесшумно прошмыгнула в кухню и тут же выскочила оттуда со сверкающим кухонным тесаком в руке. Подбежав ко мне, она с размаху полоснула ножом по ремням на моей правой руке, при этом больно зацепив кожу, и бросила тесак мне на колени. И тут же отбежала к дверям.
Я, поняв, что дорога каждая секунда, сбросил разрезанные ремни и, ухватив тесак, быстро освободился. Подойдя к Наташе, я забрал у нее пушку. Это был «Макаров», и, ощутив оружие в руке, я почувствовал себя гораздо увереннее, чем когда сидел, привязанный к креслу. Толкнув Наташу в сторону кухни, я взялся за ручку двери, и в это время из прихожей послышался треск взламываемой двери и слабые хлопки приглушенных выстрелов. Раздался стон, потом возня, потом еще выстрелы и шум падения тел, затем приближающийся ко мне топот, и я едва успел спрятаться за дверь, когда в комнату ворвались три человека в спецназовских глухих масках и с длинноствольными волынами в руках.
Я, не думая, сразу же всадил тому, кто был ближе, пулю в голову. Второй оглянулся на приглушенный кашель выстрела и получил одну маслину в живот, вторую — в грудь, а третью, чтобы завидно не было, тоже в башку. Третий же, сгоряча проскочивший дальше всех, оказался у двери в кухню и, развернувшись ко мне, увидел направленный ему в лицо ствол моего «Макарова». Я нажал на спуск, голова налетчика дернулась, а сам он, выронив пистолет, повалился на пол. Сегодня у меня было очень плохое настроение, а они, видимо, не знали об этом. Иначе не сунулись бы сюда и не попались бы под горячую руку. Думать надо, козлы.
В коридоре было тихо.
Я осторожно выглянул туда и увидел еще двух убитых деятелей в масках и Санька, который лежал в луже собственной крови и смотрел широко открытыми неподвижными глазами в стенку. Входная дверь была приоткрыта, и у нее был выворочен замок.
Я аккуратно притворил ее и с удовлетворением убедился в том, что она нормально встала на место. После этого, засунув пистоль за спину, перетащил все трупы в комнату. Наташа, пока я шарился в прихожей, успела стащить с покойничков маски, и я увидел одного европейца и одного араба. А когда я снял маски с остальных, то на этот раз мы увидели двух арабов и белую девушку.
И тут в моей голове наконец-то родилась идея, которая могла оказаться очень полезной и для меня, и для Наташи.
Я посмотрел на Наташу и сказал ей:
— Помоги-ка мне, Наташа, а то одному как-то несподручно.
Мы занялись трупами. Дело было несложным, и через пятнадцать минут все было закончено. Я придирчиво осмотрел комнату. Картинка была — что надо.
В кресле сидел надежно привязанный мертвец с дырой в башке, рядом с ним на полу валялся остывающий Санек с пистолетом в руке, чуть поодаль — труп девушки, ее пистолет лежал рядом с ней, а недалеко от двери — три арабских жмурика, даже в мертвом виде не выпускавших стволы из рук. На столе, придвинутом к креслу, были красиво разложены шприцы и коробки с ампулами, которые Наташа выбрала из имевшихся в шкафчике.
Все выглядело так, будто Санек с Наташей занимались мной и в это время в квартиру ворвались арабы. Началась пальба, и все перестреляли друг друга. Меня, понятное дело, изображал молодой европеец, затесавшийся в компанию арабских беспредельщиков, а Наташу — эта белая девка, которой не сиделось дома. В процессе этого по непонятной причине произошел пожар, и — готово дело. Шесть обгоревших трупов, три из которых фээсбэшникам и опознавать не надо.
Это — Санек, Наташа и Знахарь.
Я прошел в кухню и, покопавшись в хозяйственном пенале, нашел то, что требовалось. Это была литровая бутыль растворителя. Я принес ее в комнату, открыл и вылил растворитель на пол. Его, конечно, было немного, но для того, чтобы начался настоящий пожар — вполне достаточно.
Осмотрев комнату еще раз, я кивнул сам себе и сказал Наташе:
— Пошли отсюда. Здесь нам больше делать нечего.
После этого чиркнул спичку из коробка, найденного мною там же на кухне, и бросил ее в лужу растворителя. С пола поднялось прозрачное голубое пламя, и мне в лицо пыхнуло жаром.
Мы быстро вышли за дверь и спустились вниз по лестнице. Оказывается, квартира, в которой все это происходило, была на третьем этаже. Выйдя на залитую солнцем улицу, я увидел стоявший возле подъезда микроавтобус «Опель». В его салоне на сиденье валялись арабские четки, а в замке зажигания торчали ключи. Тут долго думать было нечего, и я сказал стоявшей рядом со мной Наташе:
— Машина подана. Садись.
Глава 6 ОЧЕНЬ ДУШЕЩИПАТЕЛЬНАЯ
Старица Максимила сидела на бревенчатом крыльце и вязала грубую кофту. У ее ног, свернувшись калачом и положив морду на передние лапы, лежал Секач.
Руки Максимилы двигались как бы сами по себе. Она не смотрела на вязанье, и глаза ее были направлены в одной ей известные таинственные дали Ее сухие пальцы быстро двигались, накидывая и снимая петли и поддергивая моток пряжи, лежавший в маленьком берестяном лукошке.
Максимила, бездумно глядя в пространство, шевелила губами и слегка качала головой, то ли считая петли, то ли разговаривая с невидимым собеседником. Временами она хмурилась, но тень быстро слетала с ее лица, и пальцы двигались все так же проворно и привычно.
День клонился к вечеру, и в ските, и так-то не шумном, настала тишина, которую нарушала лишь возня скотины в хлеву, да звук топора, которым брат Игнат колол дрова за сараем. Солнце, опустившееся почти к самому лесу, окрашивало поляну, на которой стояли дома отстраненно живших в тайге староверов, в теплый розоватый цвет, в котором некрашеные и посеревшие от ветров и непогоды избы выглядели уютными и привлекательными, как в сказке.
Скрипнула дверь, и на крыльцо вышел отрок в белой, подпоясанной бечевой рубахе, полы которой опускались ниже колен.
Секач, дремавший у ног Максимилы, поднял голову, посмотрел на него, потом лязгнул зубами, пытаясь поймать пролетевшего мимо его носа комара, и снова опустил морду на лапы.
— Бабушка Максимила, — обратился отрок к старице, — мы пойдем завтра за грибами? Ты ведь обещала.
— А как же, Алешенька, обязательно пойдем, — ответила Максимила, не отрывая неподвижного взгляда от далеких призрачных видений, — вот встанем до солнышка и пойдем.
— А Алена тоже пойдет с нами?
— Конечно пойдет, как не пойти, — певуче ответила старица, — обязательно пойдет, разве ты забудешь про свою сестрицу?
— А ты разбудишь нас, не проспишь? — озабоченно спросил Алеша, — ведь это рано нужно встать!
Максимила усмехнулась.
— Это вы, молодые, можете спать до полудня. А мне уж девяносто скоро, так я почти и не сплю, — сказала Максимила и бросила вязанье в лукошко.
Поднявшись на ноги молодым движением, она оправила длинную домотканую юбку и повернулась к стоявшему у нее за спиной Алеше.
— А еще — кто рано встает, тому Бог дает. Слышал небось?
— Слышал, — ответил Алеша и спустился с крыльца.
— Ну вот, слышал — и хорошо, — заключила Максимила и тоже сошла на траву.
Секач, решивший, что с ним будут играть, вскочил и с выражением ожидания на морде уставился на Алешу. Он знал, что степенная Максимила не будет скакать с ним, а вот молодой Алеша, которому еще и восемнадцати не было, не прочь поиграть с собакой. И он не ошибся.
Увидев оживившегося и явно заигрывавшего с ним Секача, Алеша наклонился, подобрал с земли обгрызенную Секачом палку и, широко размахнувшись, швырнул ее в сторону леса. Палка, посвистывая, улетела в заросли, и Секач, который только этого и ждал, сорвался с места и, выбрасывая из-под когтистых лап клочки дерна, помчался вслед за ней так, будто догонял самого своего заклятого врага.
Максимила с улыбкой посмотрела на юношу и сказала:
— Все бы тебе с собакою играться! Молиться нужно больше, дух свой укреплять пора бы уже. Тебе осьмнадцать скоро, в братство входить будешь, обет святой принимать.
Алеша взял палку из пасти подбежавшего к нему Секача, зашвырнул ее в кусты и, проводив взглядом умчавшегося вдогонку за ней пса, сказал:
— Вот будет восемнадцать, тогда и буду… Что он будет делать, когда ему настанет восемнадцать, он не сказал, а вместо этого грустно вздохнул и посмотрел на опускавшееся в лес солнце. Присев на корточки и теребя за уши подбежавшего к нему с палкой в зубах Секача, он спросил у Максимилы:
— Бабушка Максимила, как ты думаешь, хорошо там Насте с Костей?
Максимила помолчала, пошевелила губами и задумчиво произнесла:
— А вот это, Алеша, от меня закрыто. Пыталась я увидеть, как ее душенька живая ходит по белу свету, и не смогла. Закрыто это от меня как бы стеной облачной. И не пробиться к ней, не услышать.
Она помолчала и со вздохом добавила:
— Как бы худа с ней не приключилось. Там, в миру, греха много… Сама-то она чиста останется в любом вертепе, но от худых людей сохраниться трудно. Силен враг человеческий, и, если не может он душу чистую да непорочную забрать, тогда в злобе великой стремится он жизнь пресечь или недуг навлечь. Так-то, Алешенька. Молиться больше надо.
Секач навострил уши, склонив голову набок и вдруг бросился в лес.
Навстречу ему, держа на сгибе руки корзинку, вышла юница лет шестнадцати, одетая в длинный сарафан и стеганую безрукавку. Ее голова была плотно обвязана белым платком, ровной чертой лежавшим на выпуклом загорелом лбу.
Завидев стоявших на поляне перед домом Максимилу и Алешу, она возбужденно заговорила:
— Бабушка Максимила, а я кого в лесу встретила!
— Ну и кого ты там, Алена, встретила, — усмехнувшись, поинтересовался Алеша, — лешего, что ли?
— Тьфу, — возмутилась Максимила, — кто же к ночи лесных поминает? Я что тебе говорила? Смотри, услышит он, как ты его по имени зовешь, и явится к тебе. И спросит, чего звал, а ты ему что ответишь? Руками только разведешь? А он ведь и обидеться может, и тогда — смотри, Алеша — пойдешь в лес, а он на тебя морок напустит, и будешь плутать, пока от голода не иссохнешь.
— Нет, не лешего, — ответила Алена и поставила на землю корзинку, полную лесных ягод, — лешего я вчера видела. Маленький такой, серенький, на палочку опирается. И все кряхтит.
Максимила засмеялась:
— Ври, да складно, Аленушка! Кто же тебе сказал, что он серенький?
Алена стрельнула на Максимилу хитрыми карими глазами и спросила:
— А какой он? Расскажи, бабушка!
— Все тебе расскажи! Вот чаю напьемся, тогда и расскажу. Так кого ты в парме-то повстречала, поведай нам, негодным!
— Медведя, — ответила девочка, — он тоже ягоды собирал. Только я в корзину, а он — прямо в рот.
— У медведя не рот, а пасть, — назидательно произнес Алеша.
— Это у тебя пасть, — ответила Алена и показала ему язык.
— Ну, развоевались, — прервала их Максимила и, обняв за плечи одной рукой Алену, а другой — Алешу, повела их к тому самому дощатому столу под березой, за которым Знахарь рассказывал Насте историю своих бедствий.
Сидя за выскобленным добела щелястым столом, Алена и Алеша смотрели, как Максимила разливает душистый чай с лесными отварами и накладывает на деревянные домодельные тарелки оладьи, загодя нажаренные ею. Пар от чая поднимался в неподвижном вечернем воздухе и переливался в последних лучах солнца розовым светом.
Расставив перед набегавшимися за день чаевниками граненые стаканы с темным, как красное вино, чаем, Максимила уселась во главе стола и, взяв свою старинную глиняную кружку с непонятными узорами, сказала:
— Ну что, Аленушка, хочешь про дяденьку лесного послушать?
— Хочу, бабушка Максимила, — ответила Алена между двумя громкими втягиваниями горячего чая.
При этом она болтала под столом ногами, стараясь задеть колени сидевшего напротив Алеши. Алеша же, держа в руках оладью, намазанную ежевичным вареньем, хмурился и убирал колени в сторону.
— Тогда слушай и не перебивай, — сказала старица и, вздохнув, начала: — Живет дяденька лесной под раскидистой сосной, под березой, под осиной, под корягой, под лесиной, за оврагом, за холмом, для него повсюду дом. Из всего лесного люда…
— Бабушка Максимила, подожди, — прервал ее Алеша и повернул голову в сторону леса.
Секач, сидевший у стола в надежде, что ему, как всегда, что-нибудь перепадет, тоже навострил уши.
По лесу разносился пока еще еле слышный стрекот вертолетного двигателя. Но с каждой секундой он становился чуть громче, и не оставалось сомнений, что в сторону таежного поселения над лесом, разгоняя вечернюю тишину, летит вертолет.
— Бабушка Максимила, это к нам летят, — радостно объявила Алена.
— Видать, к нам, — подтвердила старица и добавила вполголоса: — Да только к нам с добром не летают.
— Что ты сказала, бабушка? — спросила не расслышавшая ее ворчания Алена.
— Ничего, Аленушка, верно, говорю, — к нам летят.
И действительно, через несколько минут из-за темнеющего леса показался уродливый металлический головастик с проклепанными пузатыми боками, над которым яростно рубили воздух несколько железных весел.
Он опустился посреди поляны, и из открывшейся изогнутой двери вылез щеголеватый офицер. Одновременно с ним из другой двери ловко выпрыгнули четверо солдат в пятнистой форме и с игрушечными маленькими автоматами в руках. На их головах были надеты чудные вязаные колпаки с прорезями для глаз и рта. Алене стало смешно, и она захихикала, зажав рот.
Некоторые из поселенцев, услышав шум, вышли из домов, но подходить к дьявольской машине не стали, а наблюдали за происходящим издали.
Офицер тем временем подошел к сидевшим за столом и, не здороваясь, спросил:
— Силычевы здесь живут?
— Добрые люди сперва здороваются, — с достоинством ответила ему старица Максимила.
— Здрасьте, здрасьте, — небрежно отмахнулся офицер, — так Силычевы здесь проживают?
— А мы здесь все Силычевы. Кто тебе нужен, сынок?
— Алексей и Елена.
— Я — Елена, а он — Алексей, — радостно сообщила Алена, довольная тем, что о них знают другие люди.
Офицер странно посмотрел на нее, потом бросил взгляд на Алешу и, обернувшись к стоявшим поодаль странным пятнистым солдатам, махнул им рукой. Солдаты немедленно подошли к столу, и двое из них как-то очень ловко схватили не ожидавших этого Алену и Алешу и по-деловому потащили их к вертолету. Максимила вскочила из-за стола и закричала:
— Что вы, ироды, делаете, отпустите детей невинных!
И она, подняв руки, бросилась на офицера.
Он презрительно взглянул на Максимилу и лениво ткнул ее кулаком в грудь. Максимила остановилась и, приложив руки к ушибленной груди, села на землю.
— Что же вы, злодеи, творите, креста на вас нет, — тихо и слабо проговорила она, пытаясь вздохнуть полной грудью, — Настя в мир ушла, теперь детей малых забираете…
Мужики, стоявшие возле своих домов, обеспокоенно зашевелились, но оставшиеся рядом с офицером двое солдат навели на них оружие, и те остановились в нерешительности.
Офицер противно улыбнулся и сказал:
— Вы, богомольцы сраные, знайте, что живете только потому, что мы вам даем. У вас даже паспортов нет. Вы — никто. И, если будет нужно, мы вас всех вытравим, как вшей поганых, и никто о вас даже не вспомнит. А Настю твою, дурочку таежную, Знахарь продал и убил. Понятно?
И, не дожидаясь ответа, пошел к вертолету. Солдаты, не поворачиваясь к селянам спиной, последовали за ним.
В это время Секач, разобравшись, наконец, что происходит, бросился на ближнего к нему спеца и с хриплым рычанием цапнул его за голенище короткого сапога. Тот отдернул укушенную ногу и, направив на Секача игрушечный автомат, выпустил короткую очередь. Завизжав, Секач кубарем покатился по траве, оставляя за собой кровавый след.
Через несколько секунд расторопные солдаты уже сидели в вертолете, прижимая пленников к полу, а офицер захлопывал за собой дверцу. Вертолет взвыл двигателем, весла над ним слились в мутный круг, и, оторвавшись от земли, он быстро развернулся и исчез за лесом.
Брат Игнат подбежал к сидящей на земле Максимиле и, упав рядом с ней на колени, обнял ее за плечи. Максимила с тоской смотрела вслед вертолету, уносившему свет и тепло ее сердца, и по ее щекам, морщинистым и обветренным, текли слезы. Жители скита в растерянности окружили ее, не зная, что сделать, что сказать, а она вдруг встала и пошла в избу.
Через минуту она вышла оттуда, держа в левой руке карабин, и подошла к лежавшему на боку и тихо скулившему Секачу. Живот его был разорван очередью, и из раны вывалились внутренности. Увидев подошедшую Максимилу, Секач поднял голову и, часто дыша, посмотрел на нее. Максимила встретилась с ним взглядом и тихо сказала:
— Отвернись, собаченька, не смотри на меня, не надо.
Секач, будто понял ее, уронил голову на траву и закрыл глаза.
Максимила посмотрела на небо, перекрестилась и, приставив ствол карабина к голове Секача, нажала на спуск. Раздался выстрел, и Секач отправился на собачьи небеса, где никто и никогда не будет увозить от него любимых людей и стрелять в него из автомата.
Максимила твердыми шагами подошла к крыльцу, положила на него карабин, затем повернулась к безмолвно взиравшим на нее людям и ясным голосом сказала:
— Господь посылает нам испытания. Так не возропщем мы на волю его. Пойдемте, братья и сестры, в молельный дом и вознесем ему молитву, чтобы ниспослал он милость свою слабым и невольным.
Глава 7 ШПИОНОВ СГУБИЛА ЖАДНОСТЬ
В темно-синем «Фольксвагене» с затененными стеклами, стоявшем недалеко от входа в «Дойче Банк», сидели четверо мужчин.
«Фольксваген», припаркованный на теневой стороне улицы, ничем не отличался от тысяч других таких же машин, колесивших по дорогам Германии в жарком сентябре 2002 года. Люди, сидевшие в нем, на первый взгляд тоже ничем не отличались от других деловых мужчин, занимавшихся в это время разными делами в вольном городе Гамбурге. Они были одеты в разные, но похожие друг на друга светло-серые костюмы, определявшие их как клерков или административных работников. По случаю яркого солнечного дня на всех четверых были темные очки. И, судя по всему, они никак не могли изменить традициям бюрократического сословия, потому что даже в такую жару все они были при галстуках Один из клерков, сидевший на заднем сиденье, обратился к сидевшему за рулем коллеге:
— Слышь, Петрович, долго мы еще будем тут сидеть?
— Не занудствуй, Бурдюк, сколько надо, столько и будем, — ответил Петрович и, повернувшись к своему соседу, сказал:
— Ну, Капитан, давай — иди. Проверь, как там обстановочка. Вернешься, расскажешь, а тогда уж пойдем все вместе.
Занудливый Бурдюков, по понятным причинам носивший прозвище Бурдюк, вздохнул и сказал:
— На обратном пути возьми попить чего-нибудь. А то после вчерашнего во рту — как кошки насрали.
Капитан вышел из машины и направился в сторону банка, а сидевший рядом с Бурдюком старший лейтенант Асланов ухмыльнулся:
— А нечего было шнапс с водкой мешать, я же тебе говорил. Хотя тебе — что говори, что не говори, толку никакого. Ты хоть помнишь, как приставал к горничной?
— Ну, вроде помню, — неуверенно ответил Бурдюк.
— Ни хрена ты не помнишь, — вмешался в беседу сидевший за рулем Петрович, — она только успела согласиться на твое гнусное предложение, а ты уже рылом вниз упал. Так что нам с Капитаном пришлось отдуваться за тебя. Вот и надейся после этого на товарищей.
— Ну и как, отдулись? — спросил Бурдюк, вынимая из кармана пачку сигарет «HB», — вы ведь оба тоже хороши были.
— Вот именно, хороши, — засмеялся Асланов, — Петрович ей засаживал, а Капитан стоял рядом со спущенными штанами и читал наизусть Лермонтова.
Все заржали, потом Бурдюк закурил, и Петрович открыл окно.
Высунув локоть на улицу, он откинул голову на подголовник и, следя за выплывавшим из салона дымом, задумчиво произнес:
— И все-таки я не могу понять. Кассету нам доставили в четыре часа. А пожар начался в двенадцать.
Он посмотрел в зеркало на Асланова и спросил:
— Пацан этот черномазый, он, когда кассету отдавал, что сказал?
— Да я уже тебе десять раз об этом говорил, — недовольно ответил Асланов.
— Нужно будет, и сто десять расскажешь, — нахмурился Петрович.
— Ну, прибегает этот арапчонок, говорит пароль, я сразу понял, что от Наташи. Потом дает мне кассету и начинает извиняться по-английски, что задержал доставку. Сказал, что его послали в десять часов…
— Точно сказал, что в десять? — перебил его Петрович, — а ну, повтори, как он сказал.
— Слышь, Петрович, ты меня за дурачка-то не держи, — возмутился Асланов, — я, между прочим, английскую школу окончил и в универе, кроме того, учился.
— А я тебя не спрашиваю, где ты учился, — невозмутимо парировал Петрович, — я тебе сказал — повтори, значит — повтори.
Асланов раздраженно поморщился и преувеличенно четко сказал:
— Тэн о’клок. Повторить?
— Ты не хами, Асланов. Точно — «тэн»? Уверен?
— Да точно, точно, угомонись ты, Петрович! Тоже мне, Штирлиц.
— Я-то не Штирлиц, да вот и ты — не Шелленберг. В таких делах мелочей нет.
Он открыл пачку «Кэмел» и, смяв ее, сказал:
— Дай-ка сигаретку, Бурдюк, а то у меня все вышли.
Бурдюк протянул ему пачку, и Петрович тоже закурил.
Из открытого окна «Фольксвагена» повалил дым, который выпускали теперь уже два глубоко затягивавшихся заядлых курильщика.
— Так вот, меня смущает, во-первых, то, что кассета болталась неизвестно где целых шесть часов, а во-вторых — что на записи не было голоса Шапошникова.
— А что, Санек у нас Шапошниковым был? — спросил Асланов.
— А ты будто не знал, — ответил Петрович и посмотрел в зеркало.
Асланов пожал плечами и ответил:
— Я же с ним не работал, так что для меня он — Санек и Санек.
— Александр Егорович Шапошников, — веско сказал Петрович, — капитан ФСБ. Работал под руководством Арцыбашева, а после его гибели попал под начало генерала Рудновского. Знать надо.
— Ну, теперь знаю, — согласился Асланов, — только что толку, он теперь апостолу Петру честь отдает.
— Да-а… — протянул Петрович, — это уж точно.
— Так чего ты там про время-то говорил, — сказал внимательно слушавший их диалог Бурдюк.
— Да я уже не про время, а про то, что на записи не было голоса Санька. А ну-ка, послушаем ее еще разочек. Не помешает.
Петрович вынул из внутреннего кармана кассету и вставил ее в роскошный «Пионер», располагавшийся на приборной панели машины.
Перемотав пленку на начало, он нажал на кнопку воспроизведения, и в салоне «Фольксвагена» раздалось сначала шипение, а потом искаженный записью женский голос:
— …нам помочь. Ты ведь знаешь, что мы — друзья. Правда, Костя?
Пауза.
Тихий мужской голос расслабленно ответил:
— Да, Наташа, мы друзья…
Петрович нажал на «стоп» и, повернувшись всем телом в сторону заднего сиденья, посмотрел на сидевших там Асланова и Бурдюка и сказал:
— Ну, господа шпионы, вам не кажется странным, что запись не сначала?
— Да, я тоже об этом подумал, — сказал Бурдюк.
— Индюк думал и в суп попал, — заметил Петрович, — на другой стороне пусто, значит, должна быть еще одна кассета.
Асланов поднял бровь и сказал:
— Почему это?
Петрович усмехнулся и сказал:
— Объясняю для тупых. Когда в магнитофон вставляют новую кассету, то запись начинается с самого начала. Сторона — сорок пять минут. Потом кассету переворачивают и продолжают запись на другую сторону. Заметь, не берут другую кассету, а пишут на другой стороне этой же. Я понятно объясняю?
Асланов промолчал.
— Молчишь. И правильно, лучше молчи и слушай. Так вот, пишут на другой стороне кассеты. И тогда, раз запись не сначала, то ее начало должно быть на другой стороне. А она чистая. Значит, была еще одна кассета. И если теперь пошевелить мозгами, то мы имеем два варианта. Первый, самый простой, таков: оба, и Наташа и Санек, по рассеянности забыли вовремя включить запись и сделали это позже. И, соответственно, утеряна действительно небольшая и, возможно, несущественная часть разговора. Второй, более сложный и более неприятный, — утеряно полтора часа информации, которая могла оказаться важной.
— Вот именно, утеряна, — осенило вдруг Бурдюка, — а если Наташа дала посыльному две кассеты, а он потерял одну из них?
— Возможно, — кивнул Петрович, — но теперь уж этого арапчонка не найти. А вот если Наташа решила, что на первой кассете нет ничего важного, то это очень плохо. Она не могла ничего решать, ее дело — выполнять приказы. Решают другие люди. Вот так.
Он помолчал и сказал:
— Ладно, давайте слушать.
И в машине снова зазвучали голоса Наташи и Знахаря.
— …ты понимаешь, Костик, это очень важно, — произнесла Наташа, — от этого зависит очень многое. Люди могут пострадать, беда будет.
— Я понимаю, Наташа…
— Вот и хорошо, Костик, — ласково произнесла Наташа.
Помолчав, она спросила:
— Ты в Эр-Рияде где жил?
— В гостинице «Мустафа».
— Там бассейн хороший?
— Их там целых четыре.
— А номер у тебя большой был?
— Большой, красивый… Светлый такой…
— Ты потом в банк пошел?
— Да.
— А в какой банк?
— В королевский банк принца Эль Фаттах Сеида.
— Ты точно помнишь?
— Конечно.
Разговор Наташи и Знахаря напоминал ленивую беседу двух очень уставших и очень доброжелательных людей, которые относились друг к другу с большой симпатией и с безграничным доверием.
— Хорошо ведет, — одобрительно прокомментировал Асланов.
Петрович кивнул.
После небольшой паузы Наташа продолжила ласковый допрос:
— А как ты туда попал, у тебя был там счет?
— Нет, у меня были кольца.
— Какие кольца?
— Три кольца, а на них номер депозитного сейфа.
— Костик, а откуда у тебя были эти кольца?
— Одно — от Насти, другое — Тохтамбашев дал, а третье я снял с Кемаля, когда застрелил его в Душанбе.
— А ты помнишь этот номер?
— Нет, зачем мне его помнить?
— Постарайся, Костя, может быть, вспомнишь, это очень важно.
— Нет, не помню, зачем мне врать, — утомленно удивился Знахарь.
— Ну, хорошо. Не помнишь — и ладно. А дальше что было?
— Я пришел в банк и показал кольца.
— Кому показал?
— Арабу за стойкой.
— И что он?
— Он обрадовался, заулыбался и сразу вызвал управляющего банком.
— И?…
— И управляющий отвел меня в хранилище. А там открыл мою ячейку и ушел.
— А что было в ячейке?
— Там была железная шкатулка.
— А в шкатулке что?
— А в ней — алмазы и изумруды.
— А много их там было?
— Много, Наташа, как в сказке…
— И что ты сделал?
— Забрал шкатулку и ушел.
— А где она сейчас?
— А она сейчас здесь, в Гамбурге. Я положил ее в «Дойче Банк».
— И в ней лежит все, что было? Ничего не пропало?
— Нет, ничего не пропало. Я только продал часть камней, чтобы рассчитаться с братвой, ну, и на жизнь. А так — все камни там.
— Давай заберем ее и уедем куда-нибудь далеко, чтобы нас никто не нашел. И будем там жить на берегу моря — ты и я.
— Давай, Наташа.
— Скажи мне номер ячейки и я сейчас принесу шкатулку.
— Нет, мы пойдем туда вместе.
— Костик, ты же устал, тебе спать хочется. Ты поспи пока, а я схожу и принесу ее.
— Ну хорошо. Четыреста одиннадцать, восемьдесят два, четыре нуля, триста семьдесят семь.
— Повтори еще раз. Знахарь повторил цифры.
— Что там нужно сделать, чтобы отдали шкатулку?
— А ничего особенного. Подойдешь к менеджеру и покажешь ему бумажку с цифрами. Он проверит номер и отведет тебя, куда надо.
— Ну вот и умница, Костик. Спи, а я скоро приду.
Голос Наташи стал тише и глуше, будто она отвернулась от магнитофона. Она сказала в сторону:
— Он уснул. Санек, поставь чайник.
После этого раздался щелчок и запись кончилась. Из колонок доносилось только шипение чистой ленты. Сидевшие в машине молчали. Первым высказался Бурдюк:
— А по-моему, все нормально. Она его грамотно расколола.
Асланов поддержал его:
— Я тоже так думаю. Он же все рассказал, а что нам еще нужно? Заберем шкатулку, и — на самолет!
— Экий ты быстрый, — покрутил головой Петрович, — ты плохо людей знаешь. Некоторые способны доже под психотропами врать так, что заслушаешься. На пленке нет первой части, где обязательно должен быть тест на правдивость. Знахарь дожен был ответить на пятьдесят два специально подобранных вопроса, и по ответам на эти вопросы можно было бы судить, подействовал ли на него гипнонаркотик или нет. И мы не знаем, были ли эти вопросы вообще или Санек с Наташей поленились и просто прогнали ему по вене пару штатных ампул и стали вопросы задавать.
— Ну, ты, Петрович, что-то уж больно загнул, — с сомненим покрутил головой Асланов.
— Загнул, говоришь? — и Петрович снова повернулся назад. — А что если на этой кассете только часть записи, которая переписана с оригинала? То есть Наташа или Санек решили, что вот это нам можно знать, а это — нет. Поэтому и запись с середины фразы. Кто знает, что было на полной записи? А может быть, они получили от Знахаря информацию, которая может погубить кого-то из нас? Косвенно, конечно, мы же с ними не общались, но это может касаться наших генералов, и если полетят они, то у нас чубы так затрещат, что на Колыме слышно будет, уж будь уверен. Или ты забыл, где ты работаешь? Или тебе напомнить, чтобы ты из себя целку не строил, что сердце горячее у тебя в штанах, конечно, бьется, это факт, но вот ручки твои — как, чистые? Загнул я ему, етить твою!
— Ладно, ладно, раскипятился, — примирительно сказал Асланов, — если они чего и узнали, то теперь-то какая разница! Оба на небесах, кому они чего расскажут?
— Они-то не раскажут, ясное дело, — успокаиваясь, сказал Петрович, — а если все-таки есть вторая кассета, то где она? Если сгорела — и слава богу. А если у них другие компаньоны были, кроме нас? Эх, и чему только вас в училище учили! Дай сигаретку, Бурдюк.
Бурдюк протянул ему сигареты и с облегченим произнес:
— А вон и Капитан идет. И воды, конечно, не купил. Вот мудак!
Правая дверь машины открылась, и Капитан уселся рядом с Петровичем. Он шумно выдохнул и сказал:
— Все в порядке, можно идти. В операционном зале спокойно, подозрительных людей нет, и вообще — в банке тихо, клиентов мало. Так что, как говорится, — с богом.
Сеид, сидевший за рулем серебристого «Мерседеса», перебирал в руках четки и не отрывал взгляда от темно-синего «Фольксвагена», стоявшего в двадцати метрах впереди.
Сидевший рядом с ним Джафар, закинув голову назад, громко шмыгал носом, по очереди прижимая ноздри большим и указательным пальцами. Он только что дернул колумбийского кокаина высочайшего качества, и ослепительно яркий свет пронзительной истины озарил его мозг, сделал его прозрачным, как морозный горный воздух, и, отразившись от внутренней стороны купола черепа, помчался по всему телу радостной и свежей волной. На заднем сиденье развалился Махмуд, который медленно водил рукой по лицу, разгоняя сладкую дремоту, навеянную хорошей дозой афганского героина, привезенного в Германию из далекой каменистой страны. Но дремота эта была обманчива. Стоило только сменить расслабленное лежание на активные действия, как умиротворяющие объятия героинового кайфа превращались в стальные пружины бешеного возбуждения.
Сеид, не куривший и не употреблявший никаких стимуляторов и считавший себя гораздо более правоверным, чем его подчиненные, подверженные недостойным слабостям, неодобрительно покосился на Джафара, который наконец пришел в себя после взлета в заоблачные выси сильнейшего прихода, и теперь, блестя расширенными зрачками, едва сдерживал рвущуюся наружу энергию, требовавшую выхода и звавшую его на сокрушительные и жестокие подвиги во имя Аллаха.
Кинув взгляд в зеркало на нежившегося на заднем сиденье Махмуда, Сеид вздохнул и продолжил наблюдение за «Фольксвагеном».
Дверь «Фольксвагена» открылась, и он насторожился.
— Один вышел, — сказал Сеид, и оба его воина, мгновенно мобилизовавшись, подались вперед и впились глазами в крепкую фигуру человека в сером костюме, который вышел из «Фольксвагена» и направился в сторону банка.
Джафар с надеждой посмотрел на Сеида. Ему не терпелось выпустить кишки этой христианской собаке, посмевшей посягнуть на сокровища, принадлежавшие тем, кто самим Всевышним был призван очистить Землю от неверных псов. Кокаин отморозил Джафару мозг, и он был готов прямо сейчас, среди толпы, невзирая ни на полицию, ни на сотни людей, наброситься на этого неверного и перерезать ему горло с торжествуюшим криком «Аллах акбар».
Сеид едва заметно покачал головой, и Джафар разочарованно откинулся на спинку сиденья, кидая горящие ненавистью взгляды в широкую спину европейца, переходившего в это время дорогу. А Махмуд снова развалился на заднем сиденье и прикрыл глаза, опять переходя в блаженное состояние, напоминающее нирвану.
Когда два месяца назад по всему мусульманскому Востоку пронеслась ошеломившая всех весть о том, что неизвестный никому русский забрал из банка в Эр-Рияде принадлежавшие Аль-Каиде сокровища на сумму более ста пятидесяти миллионов долларов, бен Ладен рассвирепел. Его всем известная слабая улыбка, с которой он посылал своих верных нукеров на шокировавшие весь мир бессмысленные злодеяния, слетела с его раздавленных губ, как долларовая бумажка, подхваченная сквозняком. А когда всплыли обстоятельства гибели Керима, одного из его приближенных, и в этих обстоятельствах снова мелькнула фигура того же самого русского, бен Ладен, вне себя от священной ярости, пожелал увидеть голову этого презренного шакала, принесенную ему вместе с похищенными ценностями.
Сумма похищенного была пренебрежительно мала по сравнению с общим финансовым состоянием террористического синдиката, но сам факт такого наглого посягательства на святое дело борьбы с неверными собаками не должен был остаться безнаказанным. И разведка Аль-Каиды, потенциальным агентом которой мог стать любой из живущих на Земле мусульман, рьяно принялась за дело.
След похитителя обнаружился в Нью-Йорке, но группа солдат ислама, следившая за неким Знахарем, уголовником, бежавшим из России, попала в автомобильную катастрофу, и «Митсубиши Галант», в котором находились четверо из лучших сынов Аллаха, был размазан по асфальту скоростной автострады упавшим набок двадцатипятиметровым большегрузным тягачом.
На несколько дней след русского был потерян, но вскоре он снова показался в поле зрения Аль-Каиды. Отрезать ему голову ничего не стоило, но этого было ничтожно мало. Необходимо было проследить за ним, чтобы он сам привел преследователей к сокровищам. Поймать его и подвергнуть пытке было нельзя, потому что следившие за ним люди признавали в нем сильного человека и смелого воина, что говорило о том, что он может бесполезно умереть, унеся тайну в могилу.
Поэтому в порту Гамбурга, когда «Нестор Махно» вставал к стенке, за ним уже следили. И тут случилось непредвиденное. Знахарь был похищен агентами российских спецслужб и упрятан на явочную квартиру. Руководитель гамбургской операции занервничал и принял решение забрать его оттуда силой. Однако при попытке отбить Знахаря у агентов ФСБ произошла перестрелка, в ходе которой все ее участники погибли, в том числе и сам Знахарь.
И теперь воинам ислама не оставалось ничего другого, как следить за русскими агентами в Гамбурге в надежде, что им удалось-таки узнать, где Знахарь хранил сокровища. И, наконец, Аллах обратил благосклонный взор на неусыпное тщание своих верных слуг и послал им заслуженную награду за труды. Христианские собаки, которые, судя по всему, все-таки успели получить информацию от Знахаря, отправились в «Дойче Банк». Причем отправились они туда вчетвером, с соблюдением всех мер безопасности, и это могло говорить только о том, что сейчас в их руках окажется то, что по праву принадлежит Аль-Каиде.
Наконец из дверей «Дойче Банка» вышел тот самый русский в сером костюме и, оглянувшись по сторонам, направился к «Фольксвагену». В его руках ничего не было. Это говорило о том, что шкатулка еще в банке.
Он сел в машину и в течение нескольких минут воины ислама нервничали, ожидая, что «Фольксваген» тронется с места, и окажется, что несколько дней слежки ни к чему не привели. Но вот двери машины открылись, и из нее вышли четверо мужчин, одетых в деловые костюмы.
Они огляделись и пошли ко входу в банк.
Подойдя к стойке главного менеджера, Петрович вежливо ответил на его любезное приветствие и, не говоря более ни слова, вынул из кармана небольшой листок бумаги и положил его перед чиновником. Бурдюк, Асланов и Капитан стояли чуть поодаль, заложив руки за спину и привычно прикрывая основного исполнителя акции.
Менеджер взял этот листок, внимательно посмотрел на него, затем так же внимательно посмотрел в лицо Петровича и, пощелкав клавишами компьютера, уставился на экран. Через несколько секунд он удовлетворенно кивнул и, подозвав помощника, попросил его несколько минут побыть на своем месте. После этого он сделал Петровичу приглашающий жест и повел его в особо охраняемую часть банка, мимо молчаливых охранников в бронежилетах, которые равнодушно смотрели на то, как менеджер ведет в святая святых банка одного из важных клиентов. При этом менеджер почтительно поддерживал Петровича за локоть и этим как бы давал понять охране, что этот человек находится под его покровительством.
Открыв толстую стальную дверь, он пропустил Петровича вперед, и они оказались в помещении, по стальным стенам которого шли сплошные ряды небольших металлических дверец. Некоторые из этих дверец имели две замочные скважины, некоторые — одну. Подойдя к стене, менеджер достал из кармана ключ и открыл дверцу.
Вынув из нее небольшой металлический дипломат, размером не больше толстой книги, он положил его на стоявший посреди стальной комнаты стол и, сказав:
— Я буду ждать вас за дверью, — вышел. Петрович оглянулся вслед ему и, убедившись, что дверь за менеджером плотно закрылась, сдвинул защелку на стальном чемоданчике и открыл его. Внутри были ровным слоем насыпаны алмазы и изумруды. Петрович, очарованный их блеском, сразу вспомнил все книги и все фильмы, посвященные неожиданному овладению богатством. И в его голове тут же нарисовалась картина, как он убивает своих сотрудников и бежит с сокровищами.
Ах, как привлекательна была эта картина! Как манила она, обещая райскую беззаботную жизнь! Но Петрович точно знал, что, несмотря на обладание таким богатством, его жизнь сразу же превратится в сплошную нервотрепку и беготню. И тот риск, которому он подвергался, будучи сотрудником ФСБ, — просто ничто по сравнению с опасностями, которые будут подстерегать человека, посягнувшего на богатства Аль-Каиды.
Петрович вздохнул и закрыл чемоданчик.
Защелкнув миниатюрный запор, он взял чемоданчик за ручку и открыл дверь. Менеджер, ожидавший его снаружи, заулыбался и, увидев чемоданчик в руке клиента, спросил:
— Господин желает забрать это с собой?
— Совершенно верно, — подтвердил Петрович, — но, возможно, через некоторое время я опять воспользуюсь услугами «Дойче Банка». Причем именно вашего отделения.
Он улыбнулся и добавил:
— Здесь прекрасное обслуживание.
Когда в сопровождении менеджера он вышел в операционный зал, то увидел, что его подчиненные, рассредоточившись по помещению, контролировали обстановку. Пистолеты, понятное дело, были оставлены в машине, потому что иначе их попросту не пустили бы в банк. Но тем не менее они готовы были помешать любой попытке нападения, которая теоретически могла бы произойти по пути к машине. А дальше, уже при следовании на законспирированную квартиру ФСБ, они могли защищать груз с оружием в руках. Попрощавшись с любезным менеджером, Петрович, которого тут же окружили его подчиненные, направился к выходу.
До машины они добрались без проблем и, когда уселись внутрь, тут же повытаскивали из-под сидений стволы и засунули их в одинаковые подмышечные кобуры, которыми снабжались все полевые агенты ФСБ. Дипломат был отправлен в бардачок, и Бурдюк, глубоко вздохнув, как после тяжелой работы, спросил:
— Ну что, Петрович, все в порядке?
— Да, все очень даже в порядке, — довольно ответил Петрович и добавил: — Дай-ка сигаретку бедному майору ФСБ!
Бурдюк сунул ему пачку, а сидевший рядом с ним Асланов спросил:
— Ну и что там, в сундучке?
— Что там, говоришь? — ответил Петрович и засмеялся. — Вот приедем на базу, и увидишь. Могу только сказать вам, господа офицеры, что того, что там, хватило бы нам всем до конца жизни, и еще детям и внукам бы осталось. Вот что там.
И в этот момент каждый из сидевших в машине, и Бурдюк, и Капитан, и Асланов, увидел в своем воображении ту же самую картину, которая предстала перед внутренним взором Петровича в банковском хранилище.
Ту же самую, вполне стандартную картину — он убивает остальных и бежит с сокровищами. Но поскольку каждый из них был опытным сотрудником ФСБ, то эта привлекательная картина так же быстро растаяла после тех же соображений, касавшихся того, во что превратится жизнь смельчака, рискнувшего протянуть руки к сокровищам Аль-Каиды.
Петрович запустил двигатель и, посмотрев в зеркало, отъехал от поребрика. Одновременно с «Фольксвагеном» от тротуара отчалил серебристый «Мерседес» с темными стеклами, но Петрович не обратил на это никакого внимания. Мало ли «Мерседесов» ездит по улицам и дорогам неметчины! Если обращать на них внимание, то нужно уходить с этой работы и сидеть дома, спрятавшись под кроватью, и вздрагивать при каждом шорохе за дверью. Эти рассуждения Петровича были, в общемто, резонными, но если бы он знал, кто сидит за рулем этого «Мерседеса», то, конечно же, не чувствовал себя так уверенно. А пока, не зная еще, что его машину преследуют, он двигался по Кайзерштрассе и не обращал никакого внимания на серебристый «Мерседес», ровно державшийся на расстоянии трех машин от него.
«Фольксваген» направлялся на юг, и конечной целью был небольшой городок Молльхаген, в котором среди частных особняков, стоявших вдоль уютных чистых улочек, был и двухэтажный дом, в котором располагалась конспиративная база ФСБ. Хозяином этого дома считался Ханс Бидерманн, сорокавосьмилетний немец, еще в советские времена завербованный агентами КГБ. Имевшийся на него компромат делал его положение абсолютно безвыходным, и поэтому он был совершенно послушным и надежным агентом.
До Молльхагена нужно было ехать около получаса, и сидевшие в «Фольксвагене» фээсбэшники расслабились и, покуривая и глазея по сторонам, лениво перебрасывались репликами, обсуждая пикантные подробности вчерашней пьянки.
Петрович притормозил и, плавно повернув направо, въехал на поднимавшуюся наверх огороженную полосу, выходящую на автобан. По этой трассе, ведущей на юг, до Молльхагена оставалось ехать не более пятнадцати минут, и все, сидевшие в машине, с нетерпением дожидались того момента, когда «Мерседес», наконец, въедет за высокий забор особняка на Апфельштрассе, где можно будет сдать ценный груз резиденту и броситься поправлять здоровье.
Разогнавшись до ста десяти, а по автобану можно было ехать с любой скоростью — хоть под триста, Петрович взглянул в зеркало и увидел сзади серебристый «Мерседес». Не обратив на него особого внимания, он снова стал смореть на летящий навстречу гладкий асфальт. Езда по германским дорогам доставляла ему удовольствие, и он радовался тому, что его не направили работать куда-нибудь в Колумбию, где мало того, что повсюду мельтешили оборзевшие наркобароны и разъезжали вооруженные до зубов молодчики из сил национальной безопасности, но еще и дороги были хуже, чем в Новгородской области.
Посмотрев в зеркало еще раз, он снова увидел тот же «Мерседес» и, слегка нахмурившись, чуть сбавил скорость, приняв на полметра вправо и включив правый поворотник. Это должно было служить любезным приглашением обогнать его. Но «Мерседес» в точности повторил его маневр, разве что не замигал поворотником.
— Так, — сказал Петрович, — за нами хвост.
Все сразу же обернулись назад и уставились на толстый серебристый лимузин, мчавшийся за ними метрах в пятидесяти.
— Что будем делать? — обеспокоенно спросил Бурдюк, машинально нащупывая пистолет под мышкой.
— Что будем делать… что будем делать… — забормотал себе под нос Петрович, лихорадочно перебирая в голове варианты того, что следовало делать, — а вот что мы будем делать!
И он, не снижая скорости, резко свернул на примыкавшую к автобану асфальтированную дорогу, которая вела через поле с немецкой пшеницей к видневшемуся километрах в двух от автобана лесу. Рядом с лесом стояла красивая, как на картинке, ветряная мельница. В Германии этих мельниц было — как прыщей на запоздалой девственнице. В Голландии, конечно, их было больше, но здесь тоже хватало. Фермеры гордились ими, и хлеб, испеченный из муки, смолотой на такой мельнице, стоил дороже, чем такой же, но из муки электрического промышленного помола.
«Мерседес» так же резко свернул с автобана и помчался вслед за «Фольксвагеном» по асфальтовой ленте, плавно вилявшей меж высоких арийских хлебов.
Петрович крякнул и скомандовал:
— Оружие к бою! Будем мочить этих козлов. Я не знаю, кто они, но то, что им нужен наш груз — и к бабке не ходи. Если на мельнице кто-нибудь есть, их — тоже. Нам свидетели не нужны.
Все достали пистолеты и дружно навинтили на стволы глушители. Капитан, сидевший рядом с Петровичем, достал дипломат из бардачка и поставил его на пол между ног.
Мельница приближалась, и вдруг «Мерседес», взревев двигателем, резко обогнал «Фольксваген» и стал прижимать его к краю дороги, за которым начинались заросли пшеницы. С трудом удержав машину от заноса, Петрович вывернул руль и ударил «Мерседес» левым крылом, пытаясь точно так же спихнуть его с дороги, но ничего не вышло. «Мерседес», как более тяжелая машина, хорошо держался на асфальте.
Наконец обе машины вылетели на просторную асфальтированную площадку перед мельницей и Петрович резко нажал на тормоз, пропуская «Мерседес» вперед. Но водитель «Мерседеса» мгновенно отреагировал на это, да еще и крутанул руль вправо, подтолкнув несущийся юзом «Фольксваген». В результате машину Петровича развернуло, и она врезалась багажником в небольшой добротный сарайчик, стоявший рядом с мельницей. Сам же «Мерс» пролетел чуть дальше и смог остановиться только метров через двадцать.
В это время спецы выскочили из «Фольксвагена» и, стреляя в сторону остановившегося «Мерседеса», бросились бежать вокруг мельницы в поисках входа в нее. Дуэль на открытом воздухе совсем не входила в их планы. Перестрелка в замкнутом пространстве сложной формы устраивала их гораздо больше. Там было больше шансов уничтожить противника, самим при этом оставшись невредимыми. Обежав мельницу, они увидели дверь и через несколько секунд скрылись внутри.
Игрушкой мельница выглядела только издали. Вблизи же она оказалась огромным и даже какимто устрашающим сооружением. Чтобы увидеть край ее заостренной крыши, приходилось задирать голову, а ее дощатые крылья вертелись медленно и мощно, как руки жестикулирующего великана. Недаром Дон Кихот в приступе белой горячки бросился сражаться с этим творением человеческих рук.
Сеид, Джафар и Махмуд, выскочив из-за угла с пистолетами в руках, увидели только захлопнувшуюся за презренными урюсами дверь. Подкравшись к ней, они встали по ее обеим сторонам, затем Джафар резко рванул за ручку двери, распахивая ее, а Махмуд бросился внутрь, упав на пол и сразу же откатившись в сторону, под прикрытие огромного ларя с мукой. Выстрелов не последовало. Тогда Сеид и Джафар повторили его маневр, и теперь все, и преследователи, и их потенциальные жертвы, были внутри. Но пока внутри мельницы не прозвучало ни одного выстрела.
В огромном полутемном пространстве, заполненном пыльным туманом, наискось протягивались узкие солнечные лучи, проникавшие через несколько окон, расположенных в верхней части сооружения, и ярко светившиеся на фоне общего полумрака. В мрачной высоте, разделенной ярусами опорных брусьев и механических конструкций, медленно вращались страшные деревянные колеса с большими зубьями, которые передавали друг другу пойманную решетчатыми крыльями силу ветра и заставляли крутиться верхний из горизонтальной пары колоссальных каменных жерновов, завершавших примитивное, но надежное устройство ветряной мельницы.
Все это вместе постукивало, поскрипывало и шипело. Поэтому враги не могли рассчитывать на свой слух, и им приходилось внимательно вглядываться в смутные очертания предметов, пытаясь разглядеть среди путаницы теней неверный силуэт вооруженного противника.
Жернова лежали на самом нижнем ярусе, находившемся на уровне второго этажа. На этот ярус вела грубая деревянная лестница, и Махмуд, сделав своим предостерегающий знак, стал красться по ней, медленно приближаясь к настилу яруса. В одной руке у него был пистолет, в другой он держал пустой мешок, который он подобрал на полу рядом со входом.
Добравшись до верха лестницы, он внезапно швырнул вверх мешок и, когда раздались два быстрых выстрела по неожиданно взлетевшей над лестницей темной тени, быстро выскочил на ярус и бросился в сторону. Прозвучал еще один хлопок, но из-за того, что русские пользовались пистолетами с глушителем, Махмуд не смог точно определить направление. Он притаился за толстым вертикальным брусом и, держа пистолет стволом вверх, ждал дальнейшего развития событий. Мчавшийся по его венам героин лишил его страха и сделал происходящее увлекательной игрой, призом в которой были отрезанные головы урюсов и священное достояние Аль-Каиды.
Воспользовавшись тем же приемом, на второй ярус проскочили и Сеид с Джафаром. Медленно обойдя все закоулки, они не обнаружили никого и теперь их ждало рискованное проникновение на третий ярус, где медленно вертелись огромные и опасные колеса. Джафар, положив пистолет на ящик, сотворил краткую молитву, завершив ее движением намаза, и, снова схватив оружие, с диким криком «Аллах акбар!» бросился наверх, стреляя во все стороны перед собой. Ему повезло, потому что первым же его бесцельным выстрелом был наповал убит Асланов, неосторожно высунувшийся из-за укрытия. За Джафаром, так же отчаянно крича, бросились Сеид и Махмуд.
Пораженные гибелью товарища, Петрович, Бурдюк и Капитан на секунду замешкались, и это дало их преследователям возможность беспрепятственно проникнуть на третий ярус. И теперь враги неожиданно оказались лицом к лицу. На секунду все замерли и тут же начали бешено палить друг в друга. Перестрелка заняла не более трех секунд. В результате на полу оказались шесть трупов, среди которых с пистолетом в руке стоял почти невредимый Петрович. Он был всего лишь ранен в левое плечо и, хотя из разорванного сосуда хлестала кровь, у него были все основания считать, что ему фантастически повезло.
Петрович стоял посреди окровавленных трупов, валявшихся в разных позах и перепачканных в муке. Его качало от слабости. Выронив пистолет, он с силой провел рукой по лицу, прогоняя дурноту и подошел к мертвому Капитану, рядом с которым лежал заветный чемоданчик. Наклонившись и едва не потеряв от этого сознание, Петрович поднял чемоданчик с пола и, поставив его на стол, сколоченный из толстых дубовых досок, открыл. И снова среди сверкания драгоценных камней его взору представилось избавление от постылой жизни тайного агента и привычного подлеца. Но убивать уже никого не требовалось, все произошло само собой, и теперь нужно было только позаботиться о здоровье, обратившись к готовому сделать свое дело молча врачу. А дальше — самолет, Южная Америка, пластическая операция и…
Петрович перевел глаза на левую руку, из которой продолжала идти кровь, и решил немедленно перевязать рану. Истечь кровью в метре от богатства и свободы было бы непростительной глупостью. Скинув пиджак, Петрович, морщась от боли, вытащил из брюк рубашку и резким движением оторвал от ее подола длинную полосу.
Помогая себе зубами, он затянул повязку как можно выше к плечу, и кровь перестала течь. Тогда он снова заправил рубашку в брюки. Разорванного подола видно, естественно, не было. Он начал надевать пиджак и, выставив далеко назад раненую руку, вдруг почувствовал, как ее неожиданно сжала какаято дикая сила. Закричав от боли, Петрович в ужасе оглянулся и увидел, что его рука попала между огромными зубцами двух титанических деревянных шестерен. Шестерни медленно вращались и затягивали руку все дальше и дальше. Раздался мерзкий треск, боль стала невыносимой, и он, метнувшись всем телом и сбив при этом раскрытый дипломат со стола, уперся ногой в одну из шестерен, пытаясь остановить ее безжалостное движение. Нога соскользнула с испачканного мучной пылью зубца и тоже попала в капкан.
Теперь зажатыми оказались и кисть и ступня. Колесо продолжало свое неотвратимое движение и через секунду послышался хруст костей. Пытаясь помочь себе и почти теряя сознание от дикой боли и ужаса, Петрович инстинктивно попытался сделать что-нибудь с помощью второй руки, но и она сразу же оказалась в смертельной ловушке. Колеса равнодушно затягивали его все дальше и дальше. Извиваясь всем телом и чувствуя приближение страшной и неожиданной смерти, Петрович дико закричал, и его тело, изогнувшись в невероятной позе, тоже попало между неспешно приблизившимися друг к другу зубцами.
Через секунду истошные вопли умирающего смолкли и по старинным деревянным шестерням хлынула кровь, которая в полумраке мельницы была черного цвета. А изуродованное тело человека, минуту назад мечтавшего о свободе и богатстве, оказалось нанизанным на толстые деревянные зубцы и неспешно поднималось в пыльную высоту, где среди стропил смутно виднелись птичьи гнезда.
Тем временем рассыпавшиеся по дощатому настилу яруса драгоценные камни, повинуясь легкой дрожи всего огромного тела мельницы, потихоньку сползали к краю настила и один за другим падали прямо в стоявший на самом нижнем ярусе огромный ларь с мукой. Пролетая сквозь пересекавший темноту мельницы яркий солнечный луч, они на миг вспыхивали и в следующую секунду уже ныряли в мягкую глубину муки, поднимая маленькие пыльные облачка.
Через некоторое время в стоматологические клиники Гамбурга стали обращаться люди, чьи зубы были странным образом расколоты. Похоже было, что все они неудачно пытались разгрызть что-то очень твердое. Еще одним, объединяющим все эти случаи обстоятельством, было то, что все они, как один, уклонялись от разговоров о том, каким образом им удалось так испортить зубы. Стоматологи пожимали плечами и добросовестно ремонтировали сломанные зубы, получая за это неплохие гонорары.
Жизнь в Гамбурге шла своим чередом.
Глава 8 «СКОЛЬКО ДЕНЕГ ТЫ МНЕ ДАШЬ?»
Я лежал на огромной кровати и смотрел «Матрицу».
На большом плоском телеэкране, висевшем на противоположной стене, Киану Ривз ловко убегал от виртуальных злодеев, время от времени зависая в воздухе и перелетая через пропасти между небоскребами. Фильм шел на немецком языке, и это было несколько забавно.
Рядом со мной лежала Наташа и, тоже уставившись на экран, время от времени прикладывалась к бокалу джин-тоника. Курить я ей позволял только в ванной, потому что не хотел, чтобы она пускала мне в нос облака дыма, от которого я только-только начал отвыкать. Первое время, когда я бросил курить, выполняя данный самому себе зарок, я чувствовал себя отвратительно. Под ложечкой сосало, руки машинально шарили по карманам в поисках сигарет, а о том, что происходило с нервами, и говорить стдно. Я был готов взорваться из-за какой-нибудь ничтожной мелочи, вроде скрежета вилкой о тарелку, а когда кто-нибудь не совсем ясно понимал сказанное мной, у меня появлялось желание отгрызть ему голову. Что и говорить, никотин — яд. Не зря лошади не курят.
Следя за небывалыми скачками и приемчиками главного героя «Матрицы», я думал совсем о другом. Снова и снова я вспоминал то, что произошло на явочной квартирке ФСБ. И уже в который раз я прокручивал в голове разговор с Саньком, быстрый шепот Наташи и подробности той милой картинки, которую мы оставили там для российских спецов.
Что же я узнал от Санька?
А узнал я элементарные вещи. То, что у меня остались еще деньги — уже ни для кого ни секрет. Это — раз. Агенты ФСБ гоняются за мной вовсе не для того, чтобы передать меня правосудию, а исключительно для того, чтобы отнять у меня эти деньги и передать их своему начальнику, который положит их в собственный карман. Это — два. Возможно были еще какие-нибудь варианты, но этих двух хватало за глаза и за уши.
Теперь — Наташа.
Вот она лежит рядом со мной, рассеянно гладит меня по животу, а что у нее в голове — неизвестно. То есть неизвестно, какими словами она думает, а о чем — очень даже известно.
Есть такое животное — Знахарь называется. Этот Знахарь хорошо ее трахает, вытаскивает из разных смертельных ситуаций, вот и сейчас вытащил, как всегда. И он позволяет водить себя за нос. И пока что Знахарь нужен ей, Наташе, смазливой и похотливой твари без совести и с гнилой, как зубы наркомана, душой. И вот сейчас Знахарь выполнил очередную задачу, устроив Наташе мнимую гибель. И теперь, когда она уже почти спасена, Знахарь становится для нее опасным, потому что только он один знает, что на самом деле она жива. И поэтому пока что нужно продолжать притворяться, что они вместе. И притворяться до тех пор, пока Знахарь, как обещал, не даст ей по доброте душевной денег на устройство жизни. А вот когда даст и таким образом исчерпает все, что он может для нее, суки подлой, сделать, тогда Знахаря нужно будет устранить. То есть — убрать, грохнуть.
И Наташа начнет новую жизнь, и никто не будет знать, что не сгорела она вовсе на той явочной хате, а живет себе где-нибудь в Пенсильвании в полном здравии и с другими документами и лицом. И будут у нее дети и внуки, и получит она свое бабское счастье полной мерой.
А Знахарь — да и хрен с ним. Наплевать и забыть.
Вот так.
Так что, Наташечка, известны мне твои нехитрые, но вполне подлые мыслишки. И не бывать этому, гадом буду. Я сам поведу тебя по той тропиночке, где в конце получишь ты от меня пинок в свою аппетитную задницу и полетишь, как птичка вольная, куда хочешь. На все четыре стороны.
Я протянул руку и погладил Наташу по бедру.
Она шевельнулась и прижалась ко мне животом. Прижиматься чем-нибудь пониже у нее возможности не было, потому что у нее началась менструация. Так что полноценный секс отменялся, и на ней были надеты особые трусы красного цвета с крупной надписью «NO» на лобке. Это значило, что вход для посетителей временно закрыт. Зато не отменялось все остальное, и с самого вчерашнего утра она мимолетными прикосновениями поддерживала мою плоть в постоянном напряжении. Вот и сейчас ее рука скользнула под одеяло и ухватила меня за член. Он тут же отреагировал и с готовностью напрягся, но, мягко сжав его несколько раз, Наташа убрала руку и снова оставила его ни с чем. Я читал где-то, что на Востоке, а именно в Китае высшим пилотажем секса является способность мужчины не кончать целыми сутками. Примерно то же происходило со мной сейчас. И, должен сказать, в этом что-то было. Китай — древняя цивилизация, и в сексе, судя по всему, они тоже знали толк.
Наташа вдруг захихикала и сказала:
— А здорово я ввернула насчет жизни на берегу моря!
Я ухмыльнулся и поддержал ее:
— Да, неплохо. Я тоже старался. Будем надеяться, что они схавают эту запись. Меня только беспокоят трупы.
— А что тебя в них беспокоит? — лениво спросила Наташа, снова запуская руку под одеяло.
— А беспокоит меня то, что если начнут проводить баллистическую экспертизу, то сразу же выяснится, что стреляли они все как-то странно. А некоторые из них даже сами в себя.
— Ну и пусть выясняют, — сказала Наташа, снова пошевелив рукой, где надо, и снова убрав ее, — ты что, думаешь, что фээсбэшники придут к полицаям и скажут — дескать, это была наша хата и половина из мертвяков — наши агенты? Мол, дайте их сюда, мы будем выяснять, что случилось. Да ни в жисть! Их просто спишут и все тут. И выяснять ничего не будут. Два полевых агента и один уголовник — кому они нужны! Так что забудь об этом и не забивай голову. Лучше давай подумаем, что нам делать дальше.
— Давай, — ответил я и замолчал.
На экране Киану Ривз, невероятно отклонившись назад, уклонялся от медленно летевших над ним сверкающих пуль, оставлявших за собой волнистые складки прозрачного, как стекло, воздуха.
Эх, блин, мне бы так уклоняться!
Красивое кино делают, собаки, да вот только в жизни все не так красиво и ловко получается. В жизни все иначе. И от пули хрен увернешься, и через улицу на уровне сотого этажа не перескочишь, а если наклониться назад так, как он, то от напряжения можно и в штаны навалить, да и затылком треснешься так, что мало не покажется. А на экране — красиво. Ничего не скажешь.
Позавчера, свалив из спецквартирки, в которой начинался пожар, и усевшись в арабский микроавтобус, мы проехали по Гамбургу несколько километров и затем бросили машину в каком-то переулке. Дальше мы пошли пешком и буквально через триста метров наткнулись на один из маленьких авторынков, которых по всей Германии было немеряно.
За оградой из проволочной сетки стояло не больше десятка подержанных машин. Рядом с распахнутой дверью небольшого вагончика сидел на стуле толстый немец и читал газету. Завидев нас, вошедших в ворота его хозяйства, он бросил газету и, улыбаясь, поспешил нам навстречу. Наташа заговорила с ним по-немецки, и я несколько удивился тому, как ловко это у нее получалось. Я и не знал, что она может так здорово шпрехать. Через две минуты переговоров хозяин подвел нас к старому, но сверкавшему, как новый, двухдверному «Кадету» и снова заговорил.
Наташа понятливо кивала и, когда он закончил свою рекламную речь, перевела мне то, что он сказал.
— Машине двенадцать лет. На ней ездил старый священник, так что она почти как новая. Потом он умер от старости, и его вдова выставила «Кадет» на продажу. Он хочет тысячу четыреста марок и дает гарантию на три месяца. Что скажешь?
Я подумал, морща лоб, и сказал:
— Телега — что надо. Главное, что она не бросается в глаза. Спроси-ка его еще раз про техническое состояние.
Она спросила, и немец разразился целой речью. Он жестикулировал, как Гитлер в Рейхстаге, и я даже без перевода понял, что за эту машину он готов отвечать памятью предков до двенадцатого колена, всем своим состоянием и даже собственной жопой. Кроме того, как сказала Наташа, машина была зарегистрирована, имела номера и в следующий раз в полицию следовало наведаться не раньше, чем через полтора года. Я отсчитал немцу деньги, и он написал какую-то бумагу на немецком, которую Наташа прочла и одобрила. Затем мы уселись в «Кадет», который и в самом деле оказался в превосходном состоянии, и укатили восвояси.
Отъехав от Гамбурга километров на пятьдесят, мы остановились в городке с названием Блауберг и вперлись в двухэтажную гостиницу, в которой, кроме нас и компании баптистов, судя по всему, постояльцев больше не было.
И вот теперь, вот уже вторые сутки, мы валялись на четырехспальной кровати, прикладывались к высоким стаканам и пялились в телевизор. На столике была разложена разнообразная вкусная хавка, которой мы затарились в соседней лавке, в холодильнике было полно купленной там же выпивки, короче — мы расслаблялись и отдыхали. После таких приключений это было необходимо. Но рано или поздно отдых должен был закончиться, и поэтому мне следовало хорошо обдумать дальнейшие действия.
Я снял руку Наташи со своего хозяйства, которое она уже в сотый раз возбуждала, а затем, поиграв, бросала, и сказал:
— Да… К сожалению, об этом вкладе можно забыть. Но это не беда. В Дюссельдорфе у меня есть еще одна коробочка, и в ней лежит то же самое.
Наташа аж подскочила.
— Правда? — радостно закричала она, — вот здорово!
И ее радость была самой что ни на есть неподдельной и искренней.
Ну а какой же, спрашивается, может быть радость продажной суки, которая узнала, что тот, кто был ее спонсором, не лишился, оказывается, своего богатства? Такая радость могла быть только самой настоящей.
Она уселась на постели и, покачивая перед моим носом двумя розовыми грушами с коричневыми сосками, спросила:
— А там у тебя много лежит?
Эх, Наташа, Наташа, ну куда же ты так спешишь! Ну нельзя же быть такой дурой! Хоть ты и агент ФСБ, но ума у тебя, как у курицы. А может быть, наоборот? Может быть, ты специально хочешь убедить меня в том, что ты простая и жадная, как гаишник. Чтобы я расслабился и держал тебя за идиотку. И чтобы забыл об осторожности и дал тебе возможность сыграть со мной в последнюю игру. Интересно, интересно…
— Ну, я тогда на всякий случай разделил камни на две части. Одну из них положил здесь, в Гамбурге, а другую — в Дюссельдорфе. Жалко только, что большая часть была здесь. Ну да ничего. Там все равно хватит лет на двести красивой жизни.
О том, что в Европе имеются еще три банка, в которых лежали мои коробочки, Наташе было знать совсем необязательно. Я бы даже сказал, что она не должна была знать об этом ни в коем случае.
Наташа наклонилась ко мне и ее сосок скользнул по моим губам.
— Ты обещал помочь. И у меня есть вопрос. Я понимаю, что это слишком прямой вопрос, но все же задам его. Сколько денег ты собираешься дать мне? Я могу знать об этом сейчас?
Глядя на колыхавшуюся перед моим лицом женскую грудь, я вздохнул и решил чуть-чуть подождать с ответом. Интересно, подумал я, она что — рассчитывает вынести на своих сиськах все мои деньги? А между прочим, если хорошенько подумать, то вся история человечества говорит о том, что именно так все и происходит. Могущественные, жестокие, грозные и сильные мужики не только отдавали огромные состояния ради минутного обладания похотливой сучкой, но и совершали ради этого предательства, убивали друзей и развязывали войны между государствами.
И сейчас Наташа пускает в ход этот проверенный тысячелетиями прием. И ждет, что Знахарь, опьяненный похотью, пообещает ей отдать… Интересно, на сколько она рассчитывает? Скорее всего, на половину. Ну как же, как же, мы же с ней столько перенесли вместе, так рисковали! А интересно, она помнит, как сдала меня Арцыбашеву? Я, например, помню. Очень даже хорошо помню. И никогда не забуду.
А Наташа продолжала обрабатывать меня, повинуясь своему женскому хищническому инстинкту. Она, не убирая свою, надо признать, очень неплохую, грудь от моего лица, откинула одеяло и осторожно взяла меня за член. Он тут же выпрямился и потолстел. Слегка сжав руку, она стала медленно водить ей вверх и вниз, и он напрягся, как солдат перед генералом. Ну что ж, подумал я, деньги — деньгами, а от удовольствия я еще никогда не отказывался. И я раздвинул ноги. Наташины пальцы пробежались ниже, и она бережно сжала рукой две скользившие в мошонке теплые и твердые округлости. А уж твердыми они были — будьте-нате! После двух суток постоянного возбуждения в них накопилось столько взрывчатой силы, что можно было с двух метров пробить лист фанеры-тройки.
Я сжал губами елозивший по ним коричневый сосок, и Наташа застонала. Видимо, за те двое суток, что она играла с моим членом, у нее тоже вроде как сперма в голову ударила. Моя, естественно, сперма. Та самая, которой ей за это время так и не досталось. Но я чувствовал, что скоро она ее получит в избытке. Главное, чтобы у нее мозги не вылетели, как тогда у Горелого в Нью-Йорке. А то возись тут потом с очередным трупом!
Наташа застонала громче, и тут, видимо, ее терпение лопнуло.
Резко отняв свою грудь от моего лица, она бросилась туда, где находилось главное, интересовавшее ее в этот момент, и наделась горячим и тесным ртом на мой напрягшийся член с такой силой, будто хотела совершить самоубийство. Она стонала и скулила и быстро водила головой вверх и вниз так, что ее волосы развевались в воздухе. Она самозабвенно сосала член с таким чмоканьем и всхлипыванием, с каким сосет волчицу рассерженный детеныш.
Тут я понял, что о долгом и изощренном сексе можно забыть, и позволил себе расслабиться. И сразу же почувствовал, как из самых глубин паха по длинному жерлу моего вулкана понеслась и начала извергаться быстрыми толчками раскаленная лава. Наташа прекратила неистовое движение своей головы и, замерев, только высасывала и глотала, высасывала и глотала ее. Это продолжалось целую вечность.
Потом, когда все кончилось, она отвалилась набок, как насытившийся вурдалак, и положила голову мне на живот. Перед моими закрытыми глазами плавали красивые цветные пятна, и я еще раз подумал о том, что правы были китайцы, черт их побери! Не в количестве оргазмов дело, а в качестве их.
Русский с китайцем — братья навек!
Так мы лежали минут десять, потом она подняла ко мне глаза и спросила слабым голосом:
— Костик, так сколько денег ты мне дашь?
Секунду я держался, но дольше не смог и начал ржать.
Ржал я долго и никак не мог остановиться. Пришлось встать с постели и, держась рукой за стенку, чтобы не свалиться от смеха на пол, пробраться в ванную. Там я открыл кран с холодной водой и сунул голову под душ. Это помогло. Когда я, вытирая мокрую голову полотенцем, вышел из ванной, Наташа лежала на кровати, надувшись и не глядя на меня. Она с преувеличенным вниманием следила за тем, как на экране висящего на стене телевизора Киану Ривз, выставив перед собой ладонь, небрежно останавливает в воздухе летящие в него пули.
Я посмотрел на нее и усмехнулся.
Ну-ну!
Глава 9 ЧТО ДЕЛАТЬ?
Я сидел перед низким гостиничным столиком и уминал разнообразные салаты из квадратных пластиковых коробочек. Наташа лежала на постели и, судя по всему, спала, утомленная вспышкой неистовой страсти. Вот и пусть поспит пока.
А я тем временем перекушу, а заодно и подумаю о делах своих скорбных. А дела действительно были не очень-то радостные. Я запихнул в рот очередную порцию креветочного коктейля и покосился на дрыхнувшую Наташу. Уж она-то не сомневалась бы ни минуты, что делать с партнером, в котором отпала необходимость. А что, Знахарь, может, просто грохнуть ее, чтобы не путалась под ногами? Она бы, если бы имела те деньги, которые были у меня, наверняка так бы и поступила. Но я-то — не она! И все-таки она меня выручила…
Так что придется выполнить обещанное и дать ей денег. Но после этого — извините, придется расстаться. Причем это расставание будет для нее неожиданностью. Был Знахарь, и исчез. Только что был здесь — и испарился. Слишком опасной для меня она станет, когда получит миллион баксов. Именно этой суммой я решил отблагодарить ее за некоторую помощь. Ну и конечно, тем, что не буду напоминать ей про те подляны, которые она мне устраивала. И разойдемся мы с ней, как в море корабли. А вот если встретимся еще раз, то буду вести себя по обстоятельствам. Могу и грохнуть ее. Уж больно много от нее геморроев всяких.
Порешив так, а заодно и покончив с трапезой, я свалил разовую посуду в пластиковый мусорный контейнер и включил электрочайник, чтобы побаловать себя кофе.
Наташа зашевелилась на постели, потянулась, потом открыла глаза и посмотрела на меня. Я в это время стоял у стола в чем мать родила и пытался прочесть немецкую надпись на банке с растворимым кофе.
Наташин взгляд, хотя и был все еще сонным, но сразу же направился не к моему светлому лику, не к телевизору, по которому шли новости на непонятном мне немецком языке, а к моему животу. И даже не к животу, а к моему голому хозяйству, которое наслаждалось свободой и свежим воздухом. И ее глаза опять затуманились, и в них появилась нескрываемая похоть.
Я не выдержал и спросил:
— Интересно, ты о чем-нибудь другом думать можешь?
Она подумала и ответила:
— О другом — могу. О таком же, но побольше.
На это мне сказать было уже нечего, и мы засмеялись. Однако, сиськи — сиськами, а о делах забывать не стоит. И я сказал ей:
— Ты спросила меня, сколько денег я тебе дам. Я тут подумал и решил, что одного миллиона тебе хватит за глаза и за уши.
Ее глаза округлились, и она спросила:
— Миллиона чего?
— Тугриков монгольских, вот чего! — засмеялся я. — Конечно же, долларов. Ты как предпочитаешь, наличкой или чеком?
— Конечно, наличкой, — быстро ответила Наташа, и было видно, что услышанное ошеломило ее.
Я смотрел на нее и удивлялся тому, как изменилось ее лицо.
Она смотрела прямо перед собой, будто увидела вдали призрак счастливой, по ее понятиям, жизни. Ее глаза остановились, и она не мигала. Я подошел к ней и помахал рукой перед ее лицом. Она сморгнула и посмотрела на меня. Потом перевела дыхание и спросила:
— А это правда? Ты не врешь?
— Правда, правда, — успокоил я ее, — не нервничай. Если я так сказал, значит — так и будет. Получишь деньги и свободна.
Она бросила на меня быстрый взгляд, и я прочел в нем свой приговор. Да-а, Знахарь, ты был прав, когда прикинул, сколько стоит твоя жизнь в ее прейскуранте. Но выражение ее глаз тут же изменилось, и она посмотрела на меня чуть ли не с нежностью.
Я вдруг вспомнил Настю и, снова посмотрев на Наташу, ощутил острую неприязнь к ней. Сука, подумал я, какая же ты все-таки сука!
— Пойду-ка я приму душ, — заявил я и направился в ванную.
Заперевшись, я встал под теплые струи, закрыл глаза и увидел перед собой сидевшую по другую сторону грубого дощатого стола Настю.
Она смотрела на меня, подперев указательным пальцем тонкий подбородок, и ласково улыбалась. Легкий ветерок шевелил прядь темных волос, выбившуюся из-под плотно охватывавшего ее лоб белого платка.
Мое сердце остановилось, и время прекратило свой бег.
Пропал шум льющейся из душа воды, исчезли стены, окружавшие меня, сгинула бессмысленная немецкая гостиница, и я опять оказался в сибирской тайге, за выскобленным добела столом, вкопанным в землю под старой березой.
— Здравствуй, Настя, — беззвучно произнес я.
— Здравствуй, милый, — ответила она, — здравствуй, Костушка!
— Я так скучаю по тебе, — сказал я, не ощущая своего дыхания.
— И я тоже, — ответила Настя и чуть-чуть нахмурилась.
— Мне очень плохо без тебя, Настя, — подумал я, — я не знаю, как мне жить дальше. Помоги мне.
— Я знаю, милый, — тихо ответила она, — я все знаю. Но ведь мы встретимся снова, правда?
— Правда, — прошептал я, чувствуя, что передо мной открывается сверкающая бездна, — и для этого мне нужно умереть.
— Да, Костушка, это так. Но только не спеши с этим. Если ты сделаешь это сам, то мы никогда не увидимся. Никогда-никогда! Ты живи долго и умри правильно. И тогда я снова обниму тебя и мы будем вместе всегда. Ты знаешь, что такое — всегда?
— Нет, не знаю, — ответил я, поражаясь тому, что и на самом деле не знал этого.
Настя улыбнулась и отвела узкой рукой свисавшую почти до самого стола ветку березы, которая мешала нам смотреть друг на друга.
— Всегда — это значит, что ты больше не будешь думать о том, что такое «никогда». Понимаешь?
— Понимаю, — ответил я, а Настя тихо засмеялась и сказала:
— Ничего ты не понимаешь, любимый. Но потом поймешь.
Она помолчала, глядя мне в глаза.
— Я люблю тебя, Костушка, — наконец сказала она, и ее глаза приблизились ко мне так, что я смог разглядеть в ее зрачках свое отражение.
— Я люблю тебя, Настенька, — словно эхо, повторил я, чувствуя, как ржавый зазубренный штык снова, как тогда в тайге, медленно входит мне в самое сердце.
Ее лицо стало таять, дробясь на вертикальные струящиеся полосы, затем я услышал приближающийся издалека шум льющейся воды, потом ощутил, что эта вода течет по моему лицу, и наконец вспомнил, что стою под душем, закрыв глаза и до хруста сжав кулаки.
Раздался стук в дверь, и я услышал голос Наташи:
— Ты долго там еще?
Я вдруг ощутил острое желание выйти из ванной и убить ее.
Именно убить. Не отвести душу, выбив ей, например, все зубы, а убить по-настоящему. Лишить жизни. Зарезать, задушить, пристрелить, разбить ей голову молотком для мяса, в общем — сделать так, чтобы она перестала дышать и двигаться.
Это желание было настолько сильным, что я даже испугался.
Эй, Знахарь, ты что, спятил, что ли?
А ну-ка, успокойся! Она не виновата, что она — такая.
Я собрал волю в кулак и, наконец придя в себя, громко ответил, перекрывая шум душа:
— Да-да! Сейчас выхожу.
Ответа не последовало, но я его и не ждал.
Взяв мыло, я энергично занялся тем, для чего, собственно, и предназначена ванная комната, и минут через десять, выключив воду, уже вытирался огромным махровым полотенцем.
Надев купальный халат, я туго подпоясался и вышел из ванной.
Наташа встретила меня удивленным взглядом и вопросом:
— Интересно, что это ты делал в ванной целый час?
Теперь уже удивился я, но, сделав вид, что все в порядке, ответил:
— Целый час? Вообще-то я иногда люблю подремать под душем.
— Ага… — ответила Наташа и снова вперлась в телевизор.
А я достал из холодильника бутылку пива «Грольш», которое так понравилось мне тогда в Душанбе, и, завалившись в кресло, присосался к горлышку. Пиво было шикарное. Влив в себя полбутылки за один раз, я покосился на Наташу и, вытерев сразу же вспотевший от пива лоб, задумался.
Это значит, я теперь лунатик, что ли?
Стоял под душем целый час и даже не заметил этого.
Симптомчики, как говорил один из докторов, с которыми я в далекой прошлой жизни работал в отделении реанимации. Это он так называл колотые и огнестрельные раны на телах наших клиентов.
Шутки — шутками, а вообще-то нужно следить за собой. А то задумаюсь вот так же, а в это время мои заклятые друзья и возьмут меня тепленького да ничего не соображающего. А я и не замечу. Я снова бросил быстрый взгляд на Наташу, и тут мои мысли приняли совершенно другое направление. И были они не очень приятными. Даже можно было сказать, что они были совсем неприятными.
Ну и скотина же ты, Знахарь, подумал я вдруг совершенно неожиданно для самого себя. Похотливое животное. Безмозглый кобель, готовый, забыв про все, попереться за любой сукой, за любой смазливой тварью, за любой горячей дыркой, за… Ну ладно, раньше — другое дело. А теперь, когда у меня есть Настя?
Эта неожиданная мысль потрясла меня. Ведь я и в самом деле считал, что у меня ЕСТЬ Настя! Да, я сам похоронил ее, сам опускал в пыльную яму ее невесомое тело, сам, своими глазами, видел, как жизнь покинула ее лицо, и все же теперь я жил, сознавая, что она у меня ЕСТЬ.
Не «была», а именно «есть».
Наверное, это и есть бессмертие.
Так вот, у меня есть Настя, а я, как последний подонок, исполняю любовные судороги со всякими пустоглазыми мокрощелками. И делаю это страстно, с полной отдачей, забывая обо всем. Забывая о Насте.
Интересно, подумал я, а если бы она была жива и мы были бы вместе, ходил бы я, что называется, налево? Не знаю. Наверное, все-таки — нет, потому что в этом не было бы нужды. Когда мы с ней были вместе, она была для меня единственной женщиной, существовавшей в этом мире. Остальные бабы были просто самодвижущимися автоматами из мяса и костей. Все женщины мира объединились тогда для меня в Насте. Все, жившие когда-либо, и те, которые еще не родились.
Это и было счастьем. А счастье, как известно, недолговечно. И то, которое выпало на мою долю, — тоже. Наверное, так устроена жизнь.
Ну а как же устроен я?
Конечно, я могу оправдывать себя тем, что я молодой, полный сил мужик, мне нужны женщины, что же я — импотент, что ли? Или мне что — на сухую руку себя тешить, как в восьмом классе?
Ой, Знахарь, не знаю.
С одной стороны, это так, а с другой…
Это какой же скотиной нужно быть, чтобы, не забыв еще запаха Настиных волос, кувыркаться на средиземноморском курорте с черноволосой загорелой училкой французского языка, которую я нанял совсем не ради всяких там «силь ву пле» и «эн, дэ, труа». А потом эта русская минетчица в Нью-Йорке, а потом — капитанская шлюшка на корабле, а теперь Наташа эта долбаная, которая еще и угробить меня хочет!
В общем, получалось, что в делах да в сражениях парень я, конечно, серьезный, а вот по части любви и верности — непонятно.
Я допил пиво, и тут Наташа, прервав мои невеселые размышления, с писком потянулась на кровати и сказала:
— А не съесть ли мне что-нибудь? Ты как — не проголодался?
Я был почти благодарен ей за то, что она сбила меня с мыслей, которые начали затягивать меня в трясину сомнения и самобичевания, и бодро ответил:
— Я-то? Насчет пожрать или повеселиться еще как-нибудь — всегда.
Стряхнув с себя невеселое оцепенение, я выскочил из мягкого и глубокого кресла и, распахнув дверь холодильника, вытащил еще одну бутылку пива. Наташа, подойдя сзади, обняла меня и, положив мне на плечо подбородок, сказала интимным тоном:
— А у меня завтра уже все кончится. Ты готов? И я так же бодро ответил:
— Как юный пионер! Всегда готов.
Она оттолкнула меня от холодильника и, заглянув в него, воскликнула:
— Как я хочу жрать! Даже больше, чем трахаться с тобой.
— Я так и знал, — ответил я, изображая обиду, — одна жратва на уме.
Наташа хихикнула и вытащила из холодильника коробку, на которой были изображены марширующие курицы с вилками наперевес.
Я рухнул в кресло и, пощелкав кнопками на пульте, нашел спортивную программу. Как раз в этот момент на экране телевизора Холифилд отправил на пол Майка Тайсона. Я представил, что этот удар достался мне, и поежился. Я бы, наверное, после такой колобахи вообще не встал. Хорошо, что это был не я.
По проходу между креслами шла бортпроводница и, профессионально улыбаясь, проверяла, все ли пассажиры пристегнулись. Через двадцать минут мы должны были приземлиться, и я немного нервничал.
В Дюссельдорфе, где мы с Наташей остановились на пару дней, она воспользовалась гостиничным компьютером и влезла в открытый интерполовский сайт. Там она нашла список объявленных в международный розыск преступников, и мы внимательно проштудировали его. Василий Затонский был на месте, и его, то есть моя фотография, по-прежнему красовалась в окружении бородатых исламских экстремистов. А вот Евгения Викторовича Егорова, гражданина США, которым я сейчас являлся, там и в помине не было. Это, понятное дело, радовало меня. Но кто знает, не объявлен ли я во всероссийский розыск?
Я не стал говорить о своих сомнениях Наташе, потому что ей ни к чему было знать о том, какие решения я принял, пока мы ехали на старом «Опеле» из Гамбурга в Дюссельдорф. Я знал, что в Дюссельдорфе мы с ней расстанемся, и надеялся, что это будет навсегда.
А решения, принятые мною, были просты и очевидны.
Мне нужно было возвращаться к братве.
Потому что не было мне покоя ни в Америке, ни в Германии, где закон и порядок только мешают такому колючему окуню, как я. И никого я там не знаю, и никто мне там не поможет, случись что. Зато в России, какой бы ужасной и опасной она ни казалась благополучному американскому буржую, мне было самое место. Там я, несмотря на ментов и ФСБ, все равно буду чувствовать себя гораздо увереннее и спокойнее. Менты продажны, ФСБ, в общем, тоже, так что всегда можно откупиться. А если нельзя, то это значит, что просто нужно больше дать. Повсюду братва, которая, когда я решу свои проблемы с оборзевшим от жадности Стилетом, всегда поддержит и поможет. Деньги у меня есть, так что пришлю в общак большую кучу и скажу, что это — все. На самом деле у меня оставалось еще три банка, но об этом не знала ни одна живая душа.
А если Стилет, получив двадцать миллионов баксов, а именно столько я решил прислать в общак, опять будет подозревать меня в том, что я подарил ему и его кодле не все деньги, то я его просто грохну. Элементарно. Выставлю ему какую-нибудь серьезную предъяву и ответственно замочу при всех. Так, чтобы все, кто этого еще не понял, знали, что катить бочку на Знахаря — вредно для здоровья.
И вообще, возвращаясь на родину, я чувствовал, как ко мне возвращается уверенность в своих силах. Недаром говорят, что дома и стены помогают. А при таких деньгах, как у меня — и подавно. А еще с некоторых пор, а именно — с того дня, когда на моих руках умерла моя Настя, я потерял страх. Не разумную осторожность, а именно страх. И теперь я был готов на все. И горе тому, кто захочет сделать меня маленьким и виноватым.
Стюардесса прошла по проходу обратно, и, посмотрев на ее стройные ноги, я подумал о Наташе, которая сейчас должна была сильно удивляться в Дюссельдорфе. И куда это Знахарь подевался? Принес ей чемоданчик с наличкой, сказал, что ему нужно купить бритвенные принадлежности, и пропал.
А я, между прочим, так и сделал.
Покумекав над тем, как изменить внешность, чтобы хитрая интерполовская электроника не признала злосчастного Василия Затонского при входе в банк, мы с Наташей решили принять элементарные, но действенные меры. Прикинувшись развеселыми и чуть-чуть нетрезвыми туристами, мы зашли в театральный магазин и накупили там целую кучу париков, накладных усов, защечных подушек и прочего гримировального хлама. Свалив покупки в большой мешок с надписью «Артман», хохоча и любезничая с продавщицами на дикой смеси трех языков, мы покинули лавочку и вернулись в отель.
Там, после получаса тщательных примерок и верчения перед зеркалом, я превратился в усатого толстощекого брюнета. Наташа минут десять ходила вокруг меня кругами, поправляя и уточняя маскировку, затем сказала, что лучше и быть не может, и я, присев с ней на дорожку, направился в «Дойче Банк». Наташа, понятное дело, осталась ждать меня в отеле.
В банке все прошло как нельзя лучше, и, получив миллион наличными, я сделал кое-какие специальные распоряжения относительно остальной суммы. Потом, провожаемый расстилавшимися передо мной клерками, я важно вышел на улицу и уехал на старом «Опеле». По дороге я снял парик, отодрал страшно мешавшие мне усы и выплюнул в окно мягкие пластиковые подушечки, делавшие меня похожим на толстощекого херувима. Так что в отель я вернулся уже в своем нормальном виде.
Поставив перед Наташей дипломат с миллионом, я открыл его и, когда она выпучила глаза и открыла рот, сказал, что мне нужно купить электробритву. Она меня не услышала.
Тогда я силой развернул ее к себе лицом, встряхнул и, убедившись, что ее глаза приобрели осмысленное выражение, медленно и четко сказал ей, что иду покупать себе электробритву, а она может обниматься со своими деньгами сколько влезет. Еще я сказал, что скоро приду. Это, конечно, было беспардонным враньем, но так уж была задумана моя игра.
Да и в конце концов, что я, не могу соврать ей один раз? По-моему, имею полное право. А кроме того, это ведь более гуманно, чем всадить ей пулю в голову.
И я спокойно вышел из номера, спустился по мраморной лестнице в вестибюль, вышел на улицу, огляделся и поднял руку. Через несколько секунд около меня остановилось такси. Это был сильно подержанный желтый «Мерседес» с шашечками. Я сел на заднее сиденье и сказал водиле интернациональное слово «аэропорт». Он кивнул, и мое возвращение на родину началось.
Я почувствовал, что самолет начал проваливаться и у меня слегка заложило уши. Посмотрев в окно, я увидел, как на фоне темно-синего вечернего неба медленно поворачивается накренившийся игрушечный макет Питера, усыпанный мелкими точками огней. А именно — его южная часть, там, где Московский район и Купчино.
И опять я ощутил волнение.
Для него были две причины. Первая, вполне приятная — это возвращение домой после таких невероятных мытарств, которые мне пришлось перенести за эти несколько месяцев. Вторая, уже вовсе не такая приятная, касалась того, что в аэропорту меня могли ждать фээсбэшники. Но это только в том случае, если я был в розыске. А учитывая то, что поиски Знахаря жадными до чужих денег генералами были откровенным леваком, то вероятность того, что меня упорно и официально ищут, была очень мала.
Кому нужен какой-то там американский Евгений Егоров?
Будем надеяться, что никому.
И да поможет мне Бог.
Турбины громко завыли на реверсе, и я почувствовал, как самолетные колеса, несколько раз со стуком и визгом прикоснувшись к асфальту, наконец покатились по нему. Мы были на земле, и теперь скорость самолета резко снизилась. Кое-кто из пассажиров зааплодировал, и тут в салон вышла стюардесса. Окинув пассажиров радостным взором, она громко объявила:
— Наш самолет совершил посадку в аэропорту города-героя Санкт-Петербурга «Пулково-2». Просьба оставаться на своих местах до полной остановки. К выходу мы вас пригласим. Экипаж самолета прощается с вами и желает вам всего самого лучшего.
Она повернулась к нам спиной и скрылась за занавеской.
Я посмотрел в окно и увидел, как на выпуклом стекле появляются косые черточки мелкого дождя.
Да, это был мой Питер.
Я вернулся домой.