оправлял их в стихи. «Он делал это с такой легкостью и так элегантно, что Маргарита часто говорила: Мейнар — это блестящий ювелир, как никто умеющий огранять камни». Многие его поэтические произведения дышали ностальгией по счастливым ушедшим временам:
Годы ложатся на наши плечи,
Становятся тихими наши речи.
Маргариты возлюбленных впредь
Музам моим уже не воспеть.
В языке царила витиеватость, манера говорить напыщенно и по возможности малопонятно. И Маргарита с удовольствием пользовалась таким языком, отдавая дань этой странной моде.
Несмотря на свои языческие увлечения, Маргарита оставалась глубоко набожной. Она посещала по три мессы в день — обедню и две без песнопений — и трижды на неделе причащалась. Построила круглую часовню — часовню Благодарения, — в которой на босу ногу служили попарно четырнадцать отцов-августинцев, сменявшихся каждые два часа, днем и ночью. Им вменялось пение благодарственных молебнов во славу родоначальника «двенадцати колен Израилевых» Иакова по музыкальным нотам самой экс-королевы. Но отцы-августинцы фальшивили так, что, выйдя из себя, Маргарита распорядилась отправить их голосить благим матом где-нибудь в другом месте… Одно время ее исповедником был Венсен де Поль, будущий главный священник каторжных мест, которого спустя два века церковь объявит святым… Маргарита посещала больницы, раздавала одеяла бездомным горемыкам, снаряжала приданое девушкам из малоимущих семей, давала «обездоленным людям по сто золотых су, чтобы они могли отметить свой день рождения». Из своего общего дохода в триста семьдесят тысяч ливров примерно треть она тратила на различные религиозные учреждения — не забывая коллеж иезуитов в Ажане.
Ее часто посещал король, они прогуливались по затененным аллеям парка, тянувшегося вдоль Сены, и однажды Генриху IV пришла в голову мысль посадить деревья на правом берегу реки до самой деревни Шайо.
Так родилась Аллея Королевы.
Ну а если верить Таллеману де Рео, герцогиня де Валуа «носила в это время огромный вертюгаден, весь облепленный карманами, и в каждом из них находилась коробочка с сердцем ее покойного любовника, ибо она следила за тем, чтобы после смерти их сердца были забальзамированы. На ночь она вешала этот вертюгаден на крюк, которым запирался замок у изголовья ее кровати… За исключением безумств любви, в остальном она была вполне уравновешенной женщиной».
Однажды королю пришла в голову идея устроить бал «Старый Двор», где среди прочих персонажей была представлена и королева Марго, легко узнаваемая по нелепому наряду, который она нацепляла на себя на старости лет.
Примиряясь с неизбежностью, она полагалась на свой ум, который действительно служил ей защитой. И прекрасно умела давать отпор насмешникам. «Месье де Френ-Форже, государственный секретарь, будучи однажды у нее в гостях, — пишет один из современников, — сказал ей, что не может не удивляться тому, как мужчины и женщины во времена ее молодости носили такие огромные брыжейки, не обливаясь при этом супом, и как дамы умели быть такими галантными в своих необъятных вертюгаденах. Она ничего ему не ответила, но несколько дней спустя, напялив на себя большущую брыжейку, приказала принести ей ложку с чрезвычайно длинной ручкой и стала есть какое-то жидкое блюдо, не уронив на свою брыжейку ни капли. Затем, повернувшись к месье Френ-Форже, сказала смеясь:
— Ну вот! Немного изобретательности, и можно приспособиться ко всему!
— Да-да, мадам, — ответил тот, — насчет верхнего конца я теперь спокоен.[59]
В октябре 1606 года Марго заболела. «В это воскресенье будет как раз неделя, как я отправилась к августинцам послушать мессу, — пишет она королю, — и там вдруг меня пробрал холод, и с тех пор не прекращаются высокий жар и воспаление легких со всеми привычными в таких случаях проявлениями, болью в боку, стесненным дыханием и разламывающейся головной болью, на седьмой день прошла только боль в боку, но одышка, головные боли и жар все еще держатся…».
На двадцать второй день болезни герцогиня де Валуа сообщает Генриху IV: «Я перенесла столько кровопусканий, что, когда мне представится честь поцеловать руку Вашего Величества, думаю, вы на меня посмотрите как на анатомический экземпляр, такой у меня теперь сделался длинный нос, точь-в-точь как у моего дедушки короля».[60]
Она болела так тяжело, что Виллар, рыдая, дал обет, в случае, если госпожа его сердца поправится, совершить паломничество в Собор Богоматери-Победительницы в городе Санлисе. И когда наконец она выкарабкалась, «король Марго», держа слово, отправился пешком в дальнюю Пикардию. Марго следовала за ним в карете с небольшой частью своего двора.
Утверждают, хотя доказательств этому не найдено, что в начале мая 1610 года какой-то рыжий человек из Ангулема явился во дворец Маргариты с просьбой, чтобы она представила его королю. И будто бы этого человека привел к ней Терроль, один из ее слуг…
Звали его Равайяк.
13 мая 1610 года по настоянию Генриха IV герцогиня де Валуа присутствовала на церемонии коронации Марии де Медичи в Сен-Дени. Присутствие дочери Генриха II, сестры трех последних Валуа, в глазах короля означало своего рода акт освящения новой династии — Бурбонов. С королевской диадемой на голове, в манто, расшитом золотыми лилиями, Маргарита сделала глубокий реверанс перед той, что заняла ее место. Шлейф ее поддерживали графы де ла Рошфуко и де Кюрсон. Церемония сопровождалась музыкой гобоев и других музыкальных инструментов. Все музыканты, в полукафтанах из белого атласа и голубых бархатных штанах, были лакеями Марии де Медичи.
Затем Маргарита отправилась в свою загородную резиденцию в Исси. Назавтра — 14 мая — ей предстояло праздновать свою пятьдесят седьмую годовщину. В этот день один из дворцовых фаворитов вычислил, что 14-е число в истории Франции всегда было счастливой датой: 14 мая 1509 года Людовик XII одержал победу при Аньаделе, 14 сентября 1515 года Франциск I выиграл сражение при Мариньане, наконец, 14 марта 1590 года Генрих IV вышел победителем в битве при Иври, под Парижем, и с тех пор этот город носит имя Иври-ла-Батай. Но едва все эти счастливые даты были названы, как из Парижа прибыл гонец со страшной вестью: Генриха IV только что убил некий Равайяк, произошло это на улице ла Ферронри, и тело короля уже доставлено в Лувр.
В зале Кариатид, обливаясь слезами, Маргарита долго стояла на коленях перед усопшим королем. Это был тот самый зал, где когда-то Генрих III на глазах у всех придворных втоптал ее в грязь. В субботу 22 мая экс-королева заказала молебен с песнопениями по королю, чьей супругой она официально была в течение двадцати двух лет.
Теперь уже и Маргарите не оставалось ничего другого, как тоже уйти. Однажды даже поторопились объявить о ее смерти. Это случилось 30 апреля 1613 года и вызвало у нее — нетрудно себе представить — «огромное неудовольствие».
После драмы 14 мая 1610 года судьба отпустит Маргарите еще четыре года и десять месяцев. Ее увидят еще в роли крестной матери на обряде крещения Гастона Орлеанского, второго сына усопшего короля, она же будет стоять рядом с Людовиком XIII на церемонии его конфирмации, состоявшейся перед коронацией. В серебристом платье, сверкающая изумрудами, — такой она запомнится на балу по случаю помолвки Елизаветы Французской, будущей королевы Испании.
Все эти убийства и смерти, которыми будто вехами сопровождалась вся ее жизнь, «так ожесточили ее, — пишет Сципион Дюплекс, — что она почувствовала себя в разладе со всем миром и, постоянно чем-то угнетенная и раздраженная, стала ипохондриком…».
В 1614 году герцогиня присутствовала на заседании Генеральных Штатов, а 23 августа была свидетелем последнего в ее жизни события: на Новом мосту в Париже была установлена статуя Генриха IV, которую потом низвергнет Революция.[61]
Простудившись зимой 1614/15 года, Маргарита стала быстро чахнуть. 26 марта 1615 года ее духовник, епископ Грасса Менигр де Бусико предупредил экс-королеву, что конец близок. Она поблагодарила священника и подарила ему все свое серебро… На следующий день, 27 марта, соборовавшись в одиннадцатом часу вечера, внучка Франциска I отдала Богу душу. Францией в это время уже правил отец будущего «короля-солнца», Людовика XIV, Людовик XIII.
С нею ушел в небытие целый мир…
«Маргарита Французская, ты умерла! — так начал епископ литанию заупокойной мессы. — Прощай, отрада Франции, райский цветок Двора, жемчужина наших дней, день нашей красоты, украшение добродетели, робость лилии, лилия принцесс, королева величеств, королева духа, дух разума, воплощение благородства, благородство цветов, цветок всех Маргарит, цветок Франции…».
Ей было шестьдесят два года.
Прах ее был погребен в часовне святых Августинцев, которую сегодня частично скрывает от наших глаз фасад замка Анет, построенного на улице Бонапарта, во дворе Школы изящных искусств. Год спустя останки королевы Маргариты были перенесены в Сен-Дени, в часовенку, которую построила королева Екатерина.
Маргарита Французская наконец обрела покой.
Сколько крови, убийств, трагедий разыгралось вокруг нее с той поры, когда совсем еще девочкой она увидела отца, смертельно раненного на рыцарском турнире копьем графа Монтгомери!
Сколько страшных воспоминаний наряду с захватывающими дух событиями оставили в ее жизни Фландрия, Ажан, Лувр! Тела повешенных, раскачивавшиеся на ветру на стенах Амбуазского замка, и отсвечивавшие кровью лужи. В Варфоломеевскую ночь достаточно было лишь приоткрыть дверь своей комнаты в Лувре или одно из своих окон, выходивших на Сену, чтобы оказаться в водовороте самого трагического в истории Франции события. Вспоминала ли она несчастного Лерана, который был заколот в ту ночь алебардами, помнила ли того мужчину, который, спасаясь от убийц, весь в крови, нашел убежище в ее объятиях? А гугенота, через несколько мгновений у нее на глазах исколотого целым лесом пик?