Леон поднял руку.
– Коко, спустись, пожалуйста.
С затуманенной после сна головой, я только глупо стояла на месте и расчесывала пальцами волосы.
– Который час, Леон? Почему ты здесь в такое время? – И тут у меня перехватило горло, рука взлетела к груди. Неужели что-то случилось с Этьеном?
Леон поморщился и жестом попросил меня спуститься.
Когда я дошла до последней ступени, меня уже трясло. Этьен, мой самый старинный друг. Такой добрый. Такой хороший. Он вытащил меня из бедности, предоставил убежище и подарил новую жизнь в Руайальё. Я споткнулась, ухватилась за перила. Этьен!
Леон взял меня под руку, провел в гостиную слева от лестницы. Он сел рядом со мной на диван у камина, близко, слишком близко, и обнял меня за плечи. Я сидела прямо, сложив руки на коленях, словно школьница, пораженная молнией. Я не хотела слышать эти слова: «Этьена больше нет».
Жирар, стоя в проеме двери, спросил, не принести ли нам чай.
– Нет, – ответила я и с изумлением посмотрела на него, удивленная тем, что слышу еще один голос.
Леон поднял два пальца.
– Виски.
Жирар кивнул и исчез.
Я закрыла глаза, цепляясь за молчание, в ожидании ужасной новости. Леон был так близок с Этьеном. Я буду храброй ради Леона. А потом, одной рукой обнимая меня за плечи, другой вцепившись в мой локоть, приблизив свое лицо к моему, он произнес слова, которые снова перевернули мою жизнь. Бой Кейпл погиб.
Это случилось в автомобильной аварии незадолго до Рождества на извилистой дороге недалеко от мыса Антиб. На повороте лопнуло колесо. Бой всегда водил машину слишком быстро, как и ездил верхом. Автомобиль перевернулся, ударился в дерево и загорелся. Эта нелепая случайность оборвала его жизнь – и мою.
Леон отвез меня на побережье, и я стояла около сгоревшей машины на этой некогда любимой сельской дороге. Не веря своим глазам, я касалась искореженного металла. Я отказывалась уходить. Я много часов стояла на том месте, где погиб Бой, пытаясь осознать, что его больше нет. Я молилась, чтобы мне был послан знак, что он каким-то образом все еще со мной. Возможно, его дух задержался на этом самом месте.
Несколько часов спустя Леон отвез меня в какой-то другой дом, подальше от духа Боя. Это был печальный дом, я помню. Мы прошли через просторную гостиную, где плакали люди – я никого из них не знала, – и в другую комнату, где я осталась наедине с моим горем.
Я не присутствовала на похоронах Боя, не могла делиться своей невыносимой болью.
Для меня смерть Боя была концом любви. Концом счастья. Ночью я часто просыпалась от рыданий, оплакивала Боя, звала его, издавала животные звуки, которые я сама не узнавала. Беспросветное отчаяние влекло меня от одной церкви к другой, где я искала утешение и надежду, что когда-нибудь я снова буду с Боем. Из церкви Святой Магдалины в собор Парижской Богоматери, оттуда в церковь Сен-Сюльпис, потом в Сакре-Кер, где я молилась на коленях, торгуясь с Господом, оставляла пожертвования, зажигала свечи, клялась и ломала руки.
«Матерь Божия, святая Тереза Маленький Цветок, молитесь обо мне».
Бой оставил завещание, по которому мне причиталось сорок тысяч франков. Такую же сумму он оставил другой своей любовнице, какой-то женщине в Италии, о которой он никому не рассказывал. Но не это стало самой глубокой раной. Он ничего не оставил Андре. Состояние Боя Кейпла перешло его жене и их дочери, а также еще не рожденному ребенку, которого Диана носила под сердцем.
А я даже не знала об этом.
Я думала, что он любил меня всей душой и всем сердцем, только меня одну.
В конце концов я поняла. Он любил, но недостаточно для меня и моего сына. В моем сердце огромная пустота заняла место Боя, и вокруг меня выросла стена. Мужчина, которого я любила и которому верила, предал мое сердце, мою душу, мой разум. Его поцелуи были ложью. Для меня 1919 год стал годом, когда умерла любовь. Я решила, что никому не доверю заботиться обо мне, кроме себя самой. Я ни от кого не буду зависеть, кроме себя самой. Защитой для меня станут только моя работа, мой талант и мои творения, включая и № 5, который появился несколькими годами позже.
Я поклялась, что у меня будет только одно обязательство в жизни: всегда защищать Андре.
Глава двадцать восьмая
Когда Коко и Динклаге вышли из поезда на Анхальтском вокзале в Берлине спустя неделю после встречи с адмиралом Канарисом, на них налетел пронизывающий ветер. Коко натянула на уши шляпку-клош, подняла воротник и туже затянула пояс пальто. Такие ранние холода, скорее всего, предвещали суровую зиму.
Она не взяла с собой багаж, поскольку не собиралась оставаться в Берлине на ночь. Шпац обещал, что после встречи с герром Шелленбергом у них будет достаточно времени, чтобы успеть на дневной поезд в Париж.
Пока они торопливо шли по платформе, Коко залюбовалась арочной крышей из стекла и металла.
– Каждый раз, приезжая в Берлин, я поражаюсь роскоши этого вокзала, учитывая врожденную суровость вашего народа. Это просто чудо, готика, но такая легкая и воздушная. – Она посмотрела на Шпаца краем глаза. – Ваша страна состоит из стольких контрастов, ты не согласен?
Шпац повел ее к терминалу и пробурчал на ходу:
– Помни о моем предупреждении, Коко. В Берлине следи за тем, что ты говоришь. – Она кивнула, дрожа от промозглого холода, и ускорила шаг.
Под стеклянной крышей находились шесть путей. Слева от них только что пришедший поезд выпустил пассажиров. Справа, на другой платформе, была толпа желавших сесть в поезд, и она напомнила Коко заполненные людьми вокзалы в начале июня, когда она бежала из Парижа перед немецким вторжением.
В Берлине в вагонах тоже теснились люди, лица прижимались к окнам, мужчины и женщины разного возраста и дети смотрели на мир широко открытыми глазами. У Коко по коже побежали мурашки: они выглядели испуганными. Что-то было не так, она это чувствовала. Бой всегда верил, что такие чувства приходят из других плоскостей существования, из прошлой жизни, и эти чувства реальны.
А когда такие чувства появляются, следует быть внимательным.
Коко замедлила шаг, повернулась к Динклаге и указала на переполненный поезд.
– Кто эти пассажиры, Шпац? Почему вагоны так переполнены? Куда они все едут?
Он пожал плечами.
– Ничего страшного, им просто некомфортно. После начала войны мы сократили количество гражданских поездов. Меньше поездов, меньше пассажиров. Им повезло купить билеты. – Шпац пошел быстрее. – Идем, надо поторапливаться, иначе мы опоздаем.
В конце платформы, когда они еще не дошли до главного входа в здание вокзала, Шпац свернул вправо.
– Нам не нужно проходить через охрану, – пояснил он. – Мы пройдем через королевский зал ожидания и выйдем на улицу.
Коко с иронией взглянула на него.
– Ты теперь обладаешь королевскими привилегиями?
– Пока меня не короновали, нет.
Вскинув руку в нацистском приветствии перед охранником, Шпац провел Коко через частный зал для приемов и вывел из здания вокзала. Они прошли мимо вереницы такси и рядов стареньких велосипедов и оказались на шумной площади.
– Вот наш автомобиль. – Шпац поднял руку. Большой черный «Мерседес» подъехал и остановился перед ними. – Нам следовало запланировать ночевку в Берлине. – Он кивком указал на отель «Эксельсиор» на другой стороне площади. – Но еще не поздно это сделать. Ты точно не передумаешь? Город очень красив вечером, даже при затемнении. Я покажу тебе мои любимые места.
Коко покачала головой. Шофер обошел автомобиль и открыл перед ними дверцу.
– Давай просто покончим с этим.
Когда авто отъехало от вокзала, Шпац сказал шоферу, чтобы тот отвез их в штаб-квартиру СС.
– Ко входу на Принц-Альберт-штрассе, – уточнил он.
Коко повернулась к нему и заговорила, понизив голос:
– Пожалуйста, Шпац, ты должен каким-то образом убедить герра Шелленберга как можно скорее одобрить мою кандидатуру. Я должна немедленно выехать в Мадрид. Чем дольше откладывается поездка, тем больше страдает Андре.
«Мерседес» остановился перед каменным многоэтажным зданием, стоявшим в маленьком и красивом, но совершенно безлюдном парке. По обе стороны от входа развевались огромные знамена со свастикой. На верхней ступеньке Шпац остановился перед двойными высокими и тяжелыми дверями. Охранник в уже знакомой Коко черной форме как будто знал его. Их руки одновременно взлетели в нацистском приветствии. Коко была ошеломлена, когда Шпац отдал короткую команду на немецком.
Взгляд охранника упал на Коко.
– Так точно, герр Динклаге.
Вестибюль был похож на улей, в котором люди в черной форме и с бесстрастными лицами торопливо проходили взад и вперед, перемещаясь во всех направлениях. К ним быстро подошел офицер, на его мундире сверкали руны, серебряные пуговицы и орлы.
После формальностей офицер что-то сказал Шпацу, но Коко не расслышала. Они как будто не соглашались друг с другом. Но Шпац взял Коко под руку и повел вперед, оставив офицера позади. Сапоги охранника громко застучали по полированному полу, когда он устремился следом, а потом пошел рядом с ними, не говоря ни слова. Когда они оказались в большом широком коридоре, Коко подняла глаза на немецкие буквы, вырезанные на арке.
Шпац нагнулся к ней и прошептал:
– Моя честь – это верность. Это девиз СС.
Коко не стала задавать вопросы. Шпац предупредил, что каждое произнесенное в этом здании слово ловят микрофоны, его записывают и анализируют.
На лифте они поднялись на другой этаж, потом прошли еще по одному коридору, на этот раз залитому холодным ярким светом. Шпац остановился перед дверью, а офицер, следовавший за ними, прошел дальше.
– Мы пришли. Здесь находится кабинет заместителя директора Шелленберга. Я дал ясно понять, что на этот раз в личном досмотре нет необходимости. Мы не на вражеской территории. – Он сделал широкий жест. – Пожалуйста, Коко, проходи.