–Спасибо! – Молодец, девочка, понятливая! – Остальным, кто захочет меня увидеть, отвечайте, что я больна. Сенная лихорадка, водянка, проказа… Сами придумайте! Пусть убираются восвояси, не хочу никого видеть!
Замуж я тоже больше не хотела. Зачем Снежной Королеве тот, с кем придется делить трон, власть, постель? Мне и одной не привыкать!
– Да, и позовите музыкантов! – приказала я. – Будем веселиться! И гори оно все синим пламенем…
Глава 14
Начало апреля принесло сильнейшую оттепель. На улице установилась почти летняя жара, правда, в каменной громаде королевского дворца ее не ощущалось. Наоборот, стены дышали вековой сыростью, которая, словно прилипчивый лондонский туман, проникала везде и повсюду. Я приказывала отворить все окна во дворце, зазывая весну вовнутрь. Да и сама по возможности проводила время на воздухе.
Река манила свежестью, поэтому мы частенько катались по Темзе на лодках, приводя простых горожан в трепки. Леса зазеленели, манили переливами птичьих трелей. Я все чаще вырывалась из цепких лап Совета, оставив государственные дела на Роджера и Уильяма, и скакала бок о бок с Робертом по лесным тропинкам, ловко уворачиваясь от разлапистых веток елей. Страх перед верховой ездой испарился. Вернее, я его изжила, всецело положившись на память тела, которое и знать не знало, что можно упасть с лошади на полном ходу. Елизавета была отличной наездницей, и, судя по похвалам лорда Дадли, у меня выходило не хуже.
После долгих скачек мы, бывало, останавливались на выбранной мной полянке для отдыха. Я сидела, прислонившись спиной к дереву, закрыв глаза, вдыхая запах леса, чувствуя, как проникает в кровь весна, суля неведомое, но бесконечно прекрасное, что должно вскоре произойти.
Что бы это могло быть? Понятия не имела, но мне нравилось присутствие мужчины, которому я была небезразлична! Роберт ложился подле моих ног и молчал, но я-то знала, что он пристально за мной наблюдает. Мы не обсуждали с ним произошедшее на Совете в тот злополучный день, когда чуть было не сказала Юхану «может быть». Приняли как должное, что у нас попросту сдали нервы, и вычеркнули этот эпизод из жизни.
По крайней мере, я очень на это надеялась. С таких прогулок всегда возвращалась отдохнувшая, набравшись сил для работы, которой было, как всегда, много.
В конце апреля я собиралась согласовать в Парламенте Акт о Верховенстве и Единстве, который привел бы страну к единой форме богослужения. В новых канонах католические нормы сочетались с протестантскими. Ну, чтобы не сразу топором по головам истым католикам… К выступлению в Парламенте я готовилась обстоятельно, словно к войне с испанцами. Битва ожидалась долгой и кровопролитной. Каков будет исход, не знал никто. Неспокойно было не только у меня на сердце, но и на улицах города. Мне постоянно докладывали о стихийных собраниях, на которых люди распевали псалмы на английском языке. Неизвестные били в церквях окна, оскверняли алтари, срывая с них орнамент и распиливая распятия, хоть это и каралось смертной казнью. Мой шут, которого я, словно государственного секретаря, звала к ужину каждый вечер, декламировал стихи, подслушанные им на улицах Лондона.
В них клеймили позором покойную королеву Марию, ее мужа и кардинала Поула, ревностного католика, умершего с ней в один день. Кстати, он был другом архиепископа Хита из моего собственного Тайного Совета…
Да и мой Совет раскололся на два лагеря. В первом, архаичном, как я прозвала государственных мужей, доставшихся по наследству от Марии, настроения царили прокатолические. Советники отговаривали меня от поспешных решений, напоминая, о чем молила прежняя королева, решив назвать преемницей именно Елизавету: чтобы Англия помирилась с Папой и шла дорогой католицизма.
Но какое там!.. Страна свернула с этого пути еще в правление Генриха VIII…
Поэтому, невзирая на раскол в Совете, я готовилась к выступлению в Парламенте, снова и снова переписывая речь, надеясь убедить не только выборную Палату Общин, но и консервативных членов Палаты Лордов в том, что настало время реформ. Я решила: если одержу победу там, то пущу старую кровь в Совете, выкинув тех, кто слишком засиделся, врос корнями в кресла и одеревенел, не готовый к переменам, пришедшими вместе со мной.
Перемены были настолько серьезные, что даже я их побаивалась!
Не так давно получила письмо от московского царя, в котором он длинно и пространно благодарил за присланных мастеров и всячески радел за улучшение торговли между нашими странами, а также предлагал заключить союзы – не только политический, но еще наступательный и оборонительный. Советники, схватившись за голову, в ужасе напомнили, что Иван Грозный находится в конфликте с императором Священной империи, королем Польским и королем Шведским, поэтому от подобных союзов требовали отказаться.
Я же возражала, что со Швецией после неудавшихся матримониальных планов мы тоже не особо в ладу, Польша нам фиолетова, а Священная Римская империя так и так обидится на нашу религиозную реформу.
Я все же начала переговоры, так как знала, что за Россией большое будущее. В ответном письме Ивану Грозному поклялась в вечной дружбе, согласилась предоставить политическое убежище, если в его стране случится государственный переворот, припоминая, что такого на его веку не произойдет. Также послала царю в дар золотой кубок, украшенный столь большим количеством драгоценных камней, что ни у кого не возникло сомнений, что наша дружба в самом деле крайне ценна.
Когда посольство к московскому царю благополучно отбыло, я вернулась к делам насущным. Вернее, к собственному Совету, который ждали в скором времени перестановки. Я уже присмотрела замену архиепископу Питу и графу Арунделу. Мне нравился недавно посвященный в сан епископа Джон Джуэл, настолько ярый сторонник протестантской церкви, что ему пришлось бежать за рубеж во время правления Марии. Графу Вестморленду, который одно время пытался добиться моей руки, к вящему неудовольствию лорда Дадли, также предложила место в Совете. Думала ввести туда Уильяма Пиккеринга, который много сделал для подписания мирного договора с французами, но вместо этого назначила его послом в Испанию.
– Уильям, – сказала ему на личной встрече, зная, что за ней последует сцена ревности со стороны Роберта, – мне нужны еще два года мира с Испанией. За это время мы обзаведемся боеспособным флотом и закончим реорганизацию армии. Прошу вас, сделайте все возможное, чтобы ослабить испанскую угрозу!
– Елизавета, как мне ни прискорбно вам об этом сообщать, но я должен…
– Да говорите уже, – потребовала я у замолкшего мужчины. Неужели война неизбежна?
– Советую вам не выходить замуж и всячески поддерживать в короле Филиппе иллюзию того, что вы вот-вот примете его брачное предложение, – вздохнул Уильям, после чего посмотрел на меня так, чем вверг меня в смущение. Я знала, что молодой, но крайне талантливый дипломат имел на меня виды, что не скрывал. К тому же, во дворце поговаривали, что он – замечательный любовник…
Боже, о чем я только думаю?! Это весна, пробудившая мои гормоны, во всем виновата!
– Если вы его отвергнете, – продолжал придворный, – то Филипп может найти другие методы воздействия на вас и вторгнуться в Англию!
– Спасибо, Уильям! Поверьте, у меня нет ни малейшего желания связывать себя узами брака в ближайшем времени.
Угу, и пусть Совет подавится…
– Меня это несказанно радует! – улыбнулся Уильям. – И дает надежду, что вы все же дождетесь, когда я вернусь в Англию ко двору.
Он любезно поцеловал мне руку. Встреча была закончена, я проводила Пиккеринга к выходу из приемной. Значит, еще два года не выходить замуж? Да с легкостью! Правда, иногда мне снились такие сны, после которых просыпалась мокрая, на смятой постели, а затем стеснялась смотреть Роберту в глаза. Без одежды в моих сновидениях он был столь же хорош, как и в роскошных придворных костюмах.
Отвлечься от странных мыслей о лорде Дадли мне помогли не менее странные мысли о принце Датском. От Фредерика пришло новое письмо. Как всегда, с дарами. На этот раз он прислал двух щенков породы мальтийский спаниель, очень похожих на наших болонок. Они были белыми как снег и до того умилительными, что привели в восторг не только меня, но и фрейлин. Зацелованные, затисканные Флэр и Клэр, как я их назвала, с множеством бантиков стали общими любимицами и следовали за мной повсюду.
Странно, а ведь в Москве я предпочитала кошек!
В письме Фредерик с нескрываемой радостью писал о сожалении, испытанном им, когда узнал, что сватовство его двоюродного брата Эрика не увенчалось успехом. Он также питал надежды, что я дождусь его визита в середине мая, не выскочив скоропостижно замуж за одного из австрийских эрцгерцогов, которых развелось слишком уж много. Прислал новую картину с собой, но уже в обнимку с собакой – здоровенной, пятнистой, подозрительно смахивавшей на нашего дога.
Ну, ясное дело, мальчики любят, чтобы побольше…
Мы же с девочками детально изучили портрет Фредерика и опять пришли к выводу, что принц вполне себе красавчик. Вспомнив о разговоре с Пиккерингом, я вздохнула. Похоже, и это сватовство не увенчается успехом! Может, отказать заранее? Но от строк, наполненных страстью, в которых он делился надеждами на будущее, в котором мы станем супругами, меня до сих пор бросало в жар. Как все сложно!
И я решила – пусть приезжает, разберемся на месте.
Роберт, кажется, заметил, что с моего лица не сходит улыбка, а на утренней мессе я опять перечитывала спрятанное в молитвослов письмо. Долго допытывался, что такого написал датский принц. Не получил ответа, рассердился, а затем и вовсе устроил безобразную сцену ревности, подкараулив меня, когда я возвращалась с ужина в свои покои.
– Вы дарите надежду всякому, кто просит вашей руки! Так почему же не мне? – спросил он, появляясь, словно призрак, из-за колонны в длинной галерее.
Он был в темной одежде, и, надо признать, в первую секунду я перепугалась. Оказалось, не только я.