и в укрытие — она даже подняться не могла! — когда сверху начали рушиться стрекозы: со всадниками и без, целыми стаями. Жутко кричали люди от палаточного городка, яростно и зло работали гранатометчики гвардии, мелькали со стороны площади искры огнедухов. Ясница, обернувшись яркой жаркой птицей, метался над Василиной, не давая приблизиться к ней раньярам, и по сторонам то и дело на деревья парка падали прожженные твари.
— Ваше величество, нужно уходить, — решил старший по охране. — Под прикрытием деревьев должны уйти. Я понесу вас. Прикрывайте! — бросил он оставшимся бойцам.
Рухнул, ломая ветви, неподалеку еще один раньяр, и Василина едва-едва смогла накрыть их с охранниками небольшим щитом. Обессиленная после сдерживания слома стихий, она понимала, что нужно что-то сделать, иначе это — конец, гвардейский корпус не справится!
— Подождите, бойцы, — попросила она и крикнула в небо: — Мне нужен огонь! Ясница, помоги!
— Сейчааас, — донесся сверху голос огнедуха, а затем он начал метаться по парку, поджигая деревья вокруг нее. Ветер, пусть не ураганный, но чувствительный, раздувал огонь мгновенно, сочные майские деревья высыхали и вспыхивали как спички. Гвардейцы бросились на землю. И когда вокруг горело уже несколько сотен деревьев, Василина раскинула руки, вдохнула, втягивая в себя пламя, а затем вскинула их вверх — и выпустила его гигантским шатром в небо.
Огненная буря загудела, заревела, ровно, сильно, безжалостно, и гудела так секунд пятнадцать — пока хватало впитанного огня, и небо было алым и золотым от пламени. А затем стало тихо-тихо, и только хлопья жирной сажи стали падать сверху как снег. Василина стояла посреди обугленных останков кленов — чуть ли не четверть парка, старых деревьев, была принесена сейчас в жертву ради спасения, — и смотрела вверх.
А затем она вновь раскинула руки и поднялась в воздух огромной, размером с пятиэтажный дом, красной соколицей. Она видела сверху полусожженный парк и залитый водой из Адигель отпечаток гигантской медвежьей лапы за конюшнями, видела защитников дворца и раньяров, несущихся к ним с окраин.
Люди, собравшиеся внизу, с надеждой, а иномиряне, идущие к центру, со страхом наблюдали, как она, оставляя за собой огненные полотна, носится по небу над городом, настигая и сжигая не попавших под огненный удар стрекоз, как глотает, раскрывая клюв, тех, которые были без всадников — и они испаряются пеплом в ее глотке, как кричит яростно, зло, тяжело.
— Что застыли, бойцы? — рявкнул Байдек, глядя на выходящие на площадь отряды. — Гранатометы на плечо!
Иномиряне перли вопреки страху и разуму — видимо, действительно, своих богов они боялись больше, чем быть сожженными. Ударили по щитам, поставленным боевыми магами гвардии, из гранатометов, — кое-где щиты полопались, — поперли вперед линиями смертников: несколькими десятками несущихся на таран тха-охонгов, снося останки своих предшественников. Сейчас повалят ограду, и пойдет бой уже на дворцовой территории.
А меж тха-охонгов стелились по земле невероятно быстрые невидши — самые опасные твари. Их жгли огнедухи дворцовые и привязанные к камням Василиной, но с каждым ударом духи бледнели, а невидши меньше словно не становилось. Будто все они, сумевшие пройти к городу, оказались здесь по воле неведомого командира, который последним усилием решил захватить дворец.
Где-то в стороне Тандаджи с каменным выражением лица стрелял разрывными, метя в невидши. Растянувшись цепочкой, били из снайперских винтовок спецы управления, строчили из автоматов те, кто не владел снайперским делом. Били танки, разметывая бошки тха-охонгов в клочья, из крупнокалиберных пушек палили бронемашины.
Мариан сам перехватил один из гранатометов, прицелился.
— Огонь!
Первая линия тха-охонгов словно налетела на стену — с грохотом и скрежетом разорванные, обезглавленные туши размером с грузовики катились вперед, замирая в каком-то десятке метров от ограды и мешая и защитникам дворца выцеливать вторую линию, и врагам — идти вперед.
Но они шли, упорно, как носороги, тяжело толкая вперед туши своих сородичей, используя их как таран и щит одновременно.
— Стреляем навесными! — вновь приказал Мариан, прицеливаясь. — Огонь!
Где-то над крышами пронеслась, оставляя за собой потоки пламени, огнептица-Василина.
Взлетели вверх выстрелы гранатометов — и по высокой дуге рухнули вниз, накрывая взрывами вторую линию. Сомнительная меткость у этого способа — но выбора нет. Нужно работать дальше.
Выбить удалось не больше трети второй линии врага, и пришлось отступать. Первые туши уже продавили ограду — пики и вензеля, пережившие несколько веков, сгибались под давлением, трескались, рушились на землю. Всадники на тха-охонгах выходили с площади на улицы, лежащие вдоль дворцовой территории, и там тоже вспыхивали бои. Грохот стоял страшный.
— Огонь!
Еще удар, еще несколько десятков навсегда застывших инсектоидов, крики людей, гром выстрелов, горящие дома на той стороне площади, дым и вонь муравьиной кислоты. Пахнуло сверху жаром, раздался птичий крик — то снова пронеслась над дворцом крылатая Василина. Но Мариану даже некогда было поднять голову.
Гвардейский полк, почти четыре тысячи человек, которые встречали иностранные делегации, сопровождали королеву в конных и автомобильных выездах, несли службу в почетной охране, шагали парадными расчетами на праздниках, стояли в парадной форме на входах и выходах из дворца, сейчас защищали людей во дворце и в парке, отступая на шаг, на полшага — только для того, чтобы дать себе время еще на выстрел, на удар, на то, чтобы перезарядить оружие.
— Огонь!
Скользнули вперед с десяток невидши, и Мариан, понимая, что всех их сейчас вырежут, обернулся медведем, снес ударом лапы башку одному из них, прыгнул на второго, чувствуя, как полосуют его по боку. Метались вокруг огнедухи, выступили вперед бойцы с огнеметами.
— Назад, командир!
Он прыгнул назад, неловко приземляясь на раненую лапу — и полилось вперед пламя, настигая тварей.
Байдек вновь обернулся человеком. В боку щипало, было горячо — разрезаны были мышцы и кожа, руку дергало — были вспороты вены, и подобравшийся к нему виталист быстро-быстро остановил кровотечение, срастил ткани, сунул Мариану тоник. Байдек сорвал крышку зубами, проглотил, чувствуя, как светлеет в глазах.
— Огонь!
Продвижение иномирян замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Сзади напирали новые отряды, но так плотен был огонь и так отчаянно смело работали защитники дворца, что ни шагу не получалось сделать вперед.
— Огонь!
Вот отступила первая линия. Вот, оглядываясь, стали перестраивать свои отряды командиры иномирян — потому что их накрывали безжалостно, плотно, и даже к самым фанатичным пришла уже мысль отступить, переждать…
И тут снова сверху пахнуло жаром. Над площадью Победоносца зависла огромная пламенная птица, мерно взмахивая крыльями и глядя вниз глазами, сияющими как бело-голубое пламя.
Не было видно и слышно ни одного раньяра.
От крыльев ее занимались крыши, и спустись она чуть ниже — начал бы рваться боекомплект у защитников дворца.
Наступила тишина.
— Огонь!
Последний удар вновь смял, перемешал с кровью и слизью едва выстроенные порядки. Не успел затихнуть стон-вой, как иномиряне дрогнули, разворачивая тха-охонгов и отступая от дворца, обратно на окраину, откуда уже шли бронемашины подошедших областных дивизий.
Королева Василина опустилась среди сожженного парка и обернулась человеком. Прислонилась к обугленному стволу, глядя, как быстро-быстро идет к ней со стороны площади Мариан. Над дворцовой территорией сиял щит — Зигфриду с помощниками удалось восстановить опорные накопители.
Во рту королевы стоял вкус пепла. На плечо ей сел Ясница, потерся головушкой с ярким огненным хохолком о висок.
— Ну чтооо, — протянул он горделиво, — тебяяя теперь тоооже запишууут в великиеее Рудлоооги.
Она горько улыбнулась пересохшими губами.
— Цена величия иногда очень высока.
Ясница деликатно вспорхнул в небо. Муж подошел, встал рядом, внимательно глядя в глаза. Протянул флягу, дав напиться, обнял.
— Как ты себя чувствуешь?
— Как чудовище, Мариан.
Он обнял ее крепче. Прошептал в висок:
— Хорошо, что это чудовище в тебе есть, василек.
Все он как всегда понимал. И она о нем.
Она провела рукой по его форме сбоку — и ладонь окрасилась липкой кровью. Вздохнула.
— Рану залечили?
— Да, Василина.
Они молчали, обнимаясь посреди пепла и гари, посреди конца света и всемировой катастрофы. Где-то в параллельном измерении текла их прошлая спокойная жизнь с детьми, среди зимних снегов и летних лугов в лесном поместье, размеренная и счастливая. Но давно к ней не было возврата. И поэтому они находили спокойствие друг в друге.
— Теперь только дело времени, пока мы в городе додавим их, — проговорил он. — А там уже от нас ничего не будет зависеть. Пойдем к детям, Василина. Я отведу тебя и вернусь на позиции.
— Да, — ответила она. — Теперь осталось только уповать на богов.
Глава 20
Тафия, 13.40–15.30
Ангелина и Нории долго сидели, слабые, у павших колонн Обители Триединого. Ани тихо рассказывала супругу о том, что делала после получения известий о предстоящем открытии портала в Тафии и о пленении мужа. Нории — о битве под Норбиджем, о том, как захватили его чужим артефактом и что происходило внизу.
Воздух был полон победными криками — драконья стая добивала остатки армии на раньярах, а наземные отряды врага были либо уничтожены, либо прорывались в панике прочь из города.
Драконы ликовали еще и потому, что только что разошелся по Пескам Зов Владыки.
«Я здесь, я вернулся», — сказал он, и услышал его каждый дракон от севера до востока, а вопли радости до сих пор звучали в ответ.
«Внизу, в Нижнем мире, идет суровый бой за то, чтобы война на Туре закончилась», — говорил Нории. — Я сейчас не в силах, мой народ, и не могу помочь нашим братьям, пока не восстановлюсь. Но вы можете. Добивайте врага и спускайтесь ко мне! Но только те, кто не ранены и не истощены, в ком еще много сил, потому что Нижний мир высасывает их беспощадно'.