Алекс остался одним из последних. Оглянулся на Черныша.
— Не беспокойтесь, Свидерский, — проговорил тот почти неслышно. — Через несколько минут я снова буду в камере. И даже восстановлю все артефакты. Дайте мне эти несколько минут.
Свидерский поколебался… и шагнул в Зеркало, оставив старого заклятого друга Деда наедине с его памятником.
А Черныш, маленький и сгорбившийся на фоне пылающей стелы, протянул к ней руку — и за движением его пальца на остывающем камне стала появляться надпись:
«Стой до конца за то, во что ты веришь и что любишь. Алмаз Григорьевич Старов, наставник, ученый, друг».
Он вернулся в камеру, но недолго пробыл в тишине. Через несколько минут вновь открылось Зеркало, и оттуда шагнула Таис Инидис. Тоже постаревшая, как все они, но поражающая силой и красотой.
— Все это время, — сказала она, пока он смотрел на нее снизу вверх, сидя на койке и устало откинувшись на стену, — с тех пор, как я узнала, что именно ты помог заговорщикам взорвать стадион, все время, когда мы искали тебя, я хотела посмотреть тебе в глаза, Данзан. Ты знаешь, что я относилась к девочкам Таласиос Эмифония как к своим детям. Это моя родня, Данзан. И твоя. Или ты забыл, что именно наш сын стал вторым мужем бабки Талии? Ты ее прадед! Ты, именно ты, мог покуситься на кого угодно, но только не на них!
Он поднялся, доковылял до нее, взял ее за руку и прижался к ней губами.
— Прости, — сказал он. — Прости, Таисиша.
Она высвободила руку. Без злости.
— Матушка простила тебя, я вижу, — сказала она, проводя морщинистой рукой по его морщинистой же шее. — А я не могу. Вопреки разуму, вопреки судьбе, вопреки тому, что понимаю, что кто-то должен был это делать — не могу. Я не буду проклинать тебя, Данзан. Ты потерял Алмаза, как и я, и я знаю, как ты относился к нему. Не зря же, — она болезненно засмеялась, — я побывала замужем за вами обоими. И ушла от обоих, потому что в свою науку вы были влюблены больше, чем в меня. Я не хотела с тобой говорить, я думала, ты окончательно очерствел и перестал быть человеком, Данзан. Но я ощутила, как тебе больно оттого, что Алмаз погиб. Значит, твоя душа еще не обледенела, раз ты можешь чувствовать, — она заглянула ему в глаза, неистово грозная, как все высшие серенитки в гневе, как сама карающая мать-вода. И сенсуальный дар ее бил по нему ее болью, презрением, сочувствием и яростью. — Ты любил его. Но после того, что ты сделал с нашими девочками, я спрашиваю — любил ли ты когда-то меня?
— Прости, — повторил он еще раз. Ей он
— Ты стар, как и я, — склонилась она ближе. — Нам давно смешны и неинтересны движения любящих душ. Мы перегорели, выгорели по несколько раз, нам жалко тратить на это время, да и чем мы старше, тем меньше людей, которые могут стать равными партнерами. Но я пожелаю тебе, Данзан, еще раз полюбить кого-то. Полюбить всем сердцем, вопреки всему, нелепо и безрассудно, и бояться его потерять, потому что ты уже знаешь, как это больно.
И она, поцеловав его в лоб с такой силой, будто хотела оторвать ему голову, исчезла в Зеркале.
— Надо что-то делать с этой камерой, — с каменным лицом сказал Тандаджи, когда ему доложили о том, что пропавший Черныш вернулся, а через несколько минут у него побывала и гостья. — Иначе все это похоже на фарс. Сейчас они там еще всей старшей когортой вечеринку организуют. И отчего не повезло Старову, а не ему, а?
— Не знаю, полковник, — смиренно ответил оператор наблюдения, которому страшновато было находиться там, где разместился маг, способный спокойно выйти из камеры и стереть дворец с лица земли.
— Продолжайте наблюдение, — ответил Тандаджи. И, когда оператор вышел, поднялся, подошел к рыбкам, чтобы их покормить. И подумать.
По-хорошему, сейчас в камере находится ничем не сдерживаемая угроза и дворцу, и королеве. Вопрос, конечно, почему она там находится добровольно. И как поскорее эту угрозу из дворца убрать, получив из нее все сведения, конечно. Хорошо, что Свидерский пообещал присутствовать завтра на допросе.
В гостевых покоях ждала жена, и матушка, и невестки, но Тандаджи не спешил во временный дом. Он поднял трубку и попросил принести ему досье на Старова и Черныша. Надо же изучить, куда можно давить противника, который при желании одним взглядом может раздавить тебя самого. И затейливые семейные связи его изучить. Очень уж они напомнили Майло родные тидусские фильмы.
У нас внеурочное продолжение, приятного чтения! Решила выложить, раз эпизод готов, но имейте в виду, что в понедельник часть главы будет поменьше, чем обычно. Приятного чтения!
Глава 5.2
Люк и Таммингтон, проснувшийся, как и полагается инляндскому аристократу, аккурат к завтраку и изъявивший желание размяться, вылетели к Норбиджу. Летели, лишь изредка перебрасываясь фразами: Люк пытался, насколько позволял снегопад, оценить масштабы разрушений. А еще думал о том, удастся ли ему склонить Тамми к женитьбе на Рите в ближайшую неделю и на что он готов пойти ради этого.
Завтракали они расширенным кругом — была здесь и спокойная, теплая в домашней обстановке Церсия Лариди с привязавшимся к ней водяным псом. Пес сидел за ее стулом, преданно дыша — громада, просочившаяся в столовую под дверью, придавала атмосфере юмора и непринужденности, и Люк пообещал себе спросить у Нории, можно ли как-то передать тер-сели майору, потому что они точно нашли друг другу.
Лариди с мамой обсуждали серенитскую вышивку, в которой майор, к изумлению Люка, разбиралась.
— Пальцы становятся чувствительнее и точнее, — объяснила она, пошевелив в воздухе тонкой и изящной ладонью. Но под рукавами выделенного ей платья вздулись мышцы, но в платье сразу ушла ее строгость и четче стала видна сильная, полнокровная женственность, неуловимо напоминавшую Дармонширу об царице Иппоталии. И чуть заметные эманации умиротворения от Лариди Люк тоже ощущал, и задумался, что ни разу не поинтересовался, а к какой же семье принадлежит майор, какой у нее титул. Все это, впрочем, на фоне войны было неважным.
Берни говорил с ней мучительно сдержанно, она отвечала с теплой симпатией, в которой не было ни капли женского интереса, и чуткий на эти дела Люк от всей души сочувствовал братцу, переживающему личный кризис. Марина тоже активно расспрашивала Бернарда о том, по-прежнему ли он хочет поступать в ветеринарный и не передумал ли. Боб, подаренный им пес, который до сих пор оставался в Виндерсе, и Пастух Августа, жеребец, переживший в конюшне войну, Бернарда просто обожали, и Люк смотрел на попытки Марины показать Берни с лучшей стороны понимающе: для нее все, кто любил собак и лошадей, были отличными женихами.
«Как хорошо, что скорость она любит больше», — мелькала удовлетворенная мысль, и Марина, словно чувствуя это, строго и смешливо поглядывала на него и иногда царапала ему колено ногтями. Дразнить его она тоже любила.
После обеда Берни и майор Лариди вместе с другими бывшими пленными планировали на грузовиках возвращаться в Норбидж.
Был за завтраком и Таммингтон. Рита, кудрявая, свеженькая и чуть краснеющая, очень старалась общаться с ним непринужденно. Он так достойно, не обращая внимания на некую ее эксцентричность, с интеллигентной иронией, очевидно нравящейся ей, отвечал, что Люк поймал себя на том, что обменивается с матерью тем самым матримониальным взглядом, который частенько ловил у нее раньше, но направленным на себя самого. Поймал и, если бы не врожденное чувство юмора, ужаснулся бы.
А так просто решил, что становится натуральным патриархом рода, а тому свойственно заботиться о его преумножении и расширении влияния.
Другое дело, что Рите восемнадцать, она очевидно еще не доросла до серьезных отношений. Да и Тамми, сколько ему там, двадцать или уже двадцать один? По-хорошему, им бы еще года три-четыре походить за ручку помолвленными, узнать друг друга, доучиться…
«Ты-то сам дорос только к тридцати шести», — сказал он сам себе и по-змеиному ухмыльнулся, щелкнув клювом. Языку стало холодно от снежинок.
Может, сделать обоим внушение? Когда очнутся, уже будет поздно.
«Заодно почувствуешь себя Луциусом Инландером», — подумал он мрачно.
Можно было бы, конечно, сплести интригу, да так, что они оба побежали бы под венец максимум через недельку. Придумать что-то инландеровское типа «только ваш брак может закрепить змеиный облик Тамми, и на это у него есть три дня», сфальсифицировать под это дело пару старинных записей, подкупить молоком и камнями тетушек-змеиц…
Она сам не заметил, как увлекся и придумал вполне себе рабочий план. И с сожалением, полюбовавшись на плод игры своего ума, отложил его в сторону. Нет, он на это не пойдет.
И не то чтобы Люк был очень чистеньким в этом смысле, случалось и ему в работе на Тандаджи и интриговать, и шантажировать, обманом и подкупом получать информацию, добиваться нужной цели. Но одно дело — играть с кем-то вне близкого круга. Если бы речь не шла о Рите, он бы, может, и решился — Тамми ему было жалко, но не очень. Да и лучшей партии ей, чем герцог чистейших кровей и безупречнейшего поведения и правил, он не представлял. Но причинять боль сестре или заставлять ее вступать в брак, пока она не успела понять, ее ли это человек, не успела повзрослеть, он не хотел. Вдруг она не будет с ним счастлива? Вдруг ее судьба совсем в другом человеке?
Он снова увидел чуть краснеющую Риту за столом, живую, с блестящими темными глазами, и выдохнул сквозь клюв со свистом.
«Не будь сентиментален, — прозвучало у него в голове голосом Луциуса Инландера. Но это были его собственные мысли. — У тебя есть цель — не получить корону. Или, может, ты все же хочешь ее?»
Нет, короны Люк не хотел совсем. Он иногда думал, что будет делать, если трон его достанет, и испытывал бессилие и раздражение, смывавшие плескавший где-то на фоне азарт. Не хотел не только из-за Марины, которая не желала в клетку. Не только из-за потери собственной свободы. Но и потому, что рано или поздно корона сделает его таким, как Луциус. Способным на все, в том числе на шантаж тех, кто ему дорог, с кем он сблизился, ради достижения своих целей и целей государства.