Ты научилась виртуозно доить коз огрубевшими пальцами, на которых раньше сверкали кольца, на каждое из которых можно было купить десять таких деревень со всеми жителями и их скарбом, и не морщиться от козьего запаха. Ты умеешь стирать огромные количества белья вручную, потому что старая стиральная машинка сдохла три года назад, а на новую нет денег. Ты забыла уже, когда вставала позже пяти утра, самое лучшее развлечение для тебя — возможность полноценно поспать, а в подругах у тебя полуграмотные, но искренние в своей простоте и понятные соседки. И никаких битв за твою благосклонность.
Единственное, что осталось неизменным — это древность рода, но толку от нее немного. Древностью рода не вымоешь полы и не вскопаешь огород.
Ты смиряешься с тем, что твоя жизнь теперь принадлежит не тебе, и что ты теперь всегда должна быть самой мудрой, предусмотрительной и решающей все проблемы. Ты привыкаешь к тому, что соседские мужики смотрят на тебя не как на женщину, а как на домашнюю уборочную и готовящую технику, словно прикидывая, подойдет ли ему эта модель, или он еще не настолько отчаялся.
Ты понимаешь, что из бесконечного объема знаний, которым тебя пичкали чуть ли не с младенчества, в реальной жизни применимы процента два, потому что в реальной жизни важно знать, как найти и приготовить еду, заплатить за аренду и одеть младших сестер, не имея денег. Умение красиво расписываться, знание этикета восемнадцати стран континента или способность отличить Блакорийского темного жеребца от изящной Йеловиньской породы в реальной жизни бесполезны.
Ангелина или Анька, как ее кликали соседки, крошила огромным тесаком капусту на щи, пирожки и тушение, краем уха прислушиваясь к болтовне своей подруги, Валентины. Валька была большеглазой, большеротой и заразительно смеялась над любыми, даже несмешными шутками. Смеялась, несмотря на то, что у нее было трое детей, а муж прошлым летом подхватил грипп, перешедший в воспаление легких, и умер, оставив их на грани нищеты.
— Матушка моя, говорит, сегодня у директора скандал случился с учительницами по языкам и рисованию. Они еще младшие классы вели. Аккурат рядом с кабинетом мыла полы, вот и подслушала. Сначала тихо говорили-то, а потом разошлись на весь этаж
— И в чем причина скандала? — вежливо спросила Ани, слушавшая свежие деревенские сплетни как сводку новостей в исполнении Валентины каждый день
— Да они увольняться решили, в гимнасий какой-то их в столице позвали. А что они не видели в тех столицах? Смог, толпы народу, душегубы всякие, машины каждый день кого-нибудь давят! Аристократишка поедет, а стражники впереди, движение стоит, пробки, народ злой.
— Валь, так что там с директором?
— А! Так эти увольняться, а он кричит — у меня начало года, где я вам на три класса сразу двух учителей найду! А у меня комиссии! А у меня проверки! А детям экзамены сдавать в конце года! И по столу-хрясь! Темпераментный мужик, Авдей Иваныч этот!
— И что, уволились?
— Так да, не удалось сатрапу этому их запугать. Уж он и ругался, и льстил, и повышение жалованья обещал, ни в какую. Молодые еще, столицы манят. А что там в этих столицах? Правильно я говорю?
— Правильно, подруга, — рассмеялась Ангелина.
— Так что, Анька, — голос Вальки вдруг утратил привычную несерьезность, — бросай свою капусту, надевай какую одежку поприличнее и шкандыбай давай в школу, учителем устраиваться.
— Валюш, ты чего? — изумилась Ангелина. — Я учителем никогда не работала. Да и кто меня без документов и дипломов возьмет-то?
— А я тебе скажу, что моих мальцов ты лучше любого учителя научила, когда они втроем одновременно матери нервы мотать вздумали и учиться бросили. Речь у тебя непростая, ровно как учительша балакаешь. Математику, письмо знаешь, географию вон моему Митьке подтянула. Так что давай-давай, — она грудью оттеснила Ангелину от стола. — Переодевайся, кому сказала, и в школу иди. Попытка не пытка, а вам любая копейка нужна.
Переодетая в старенький, но чистый бежевый костюм, отданный ей два года назад сердобольной Валькой, Ангелина шла по городку в сторону школы. Соседки, работающие на сборе урожая у своих небольших домиков, приветливо махали ей руками, звали поговорить, но она отговаривалась спешкою.
Чирикали птицы, мычали в хлевах приведенные с пастбища коровы, мемекали козы, тут и там на пыльной дороге, проходящей между небогатыми изгородями, чинно шествовали или сидели важные куры, обмениваясь своими, куриными сплетнями. В небольших прудиках размером со стол плескались и гоготали гуси. Раньше она всегда поражалась умиротворенности этого городка, по сравнению с насыщенной, полной различных развлечений и событий жизнью столицы.
Орешник был малюсеньким городком, состоявшим из деревенской и «городской» частей. Он вырос лет тридцать назад рядом с давно и исправно поставляющим натуральные продукты на прилавки столицы и области фермерским хозяйством. Единственная заасфальтированная улица, с неоригинальным названием «Центральная» рассекала его на две половинки. Вокруг улицы королевским указом было когда-то построено штук 10 пятиэтажек, предназначенных для работников ферм и их семей. Потихоньку вокруг многоэтажных домов появились «самозахватные» огородики, а потом и деревенские домики и дачки. Первое время с захватчиками пытались бороться, потом махнули рукой, провели дачную амнистию и легализовали владения, решив, что так выйдет дешевле.
Одноэтажное здание администрации в центре, на пересечении заасфальтированной Центральной и не удостоившейся такой чести Пекарной улицы было украшено гордо реющим флагом, на котором, словно в насмешку, все еще был изображен семейный герб Рудлогов и их фамильная корона. Ее, Ангелины, корона. При взгляде на нее Ани расправила плечи.
И в самом деле, чего бояться? Деньги им нужны, даже очень, и любой работающий член семьи немножко снимет бремя нищенства со всех них. Ради возможной работы можно и попросить директора, и даже поумолять, если понадобится. Хотя за всю свою жизнь Ани никого не умоляла. Да и просить научилась только за последние семь лет.
«Нечего бояться», — твердила она себе. Программа вряд ли изменилась за прошедшие годы, а уж образование она получила лучшее в стране и одно из лучших в мире. Да и мать в рамках сближения с народом настаивала, чтобы дочери участвовали в общественной деятельности. Помимо прочих публичных обязанностей, старшая дочь проводила уроки и занятия в школах и детских садах. «Справишься с детьми — справишься и с дворянским собранием», — как-то пошутила мать, когда принцесса с возмущением спросила, за какие грехи ее опять отправляют в школу, к шумным, нагловатым, невоспитанным детям.
Погруженная в свои мысли, Ангелина дошла до приземистого здания школы, возле которого практичный директор разбил огород, на котором отрабатывали провинности двоечники и прогульщики. Он ничуть не стеснялся из-за несовременной эксплуатации детского труда, объясняя возмущенным родителям, что раз они не могут воспитать детей, пусть это сделает благородный труд. Благодаря усилиям «эксплуататора», в столовой школьников круглый год кормили бесплатно — выращенной руками лоботрясов картошки, капусты и моркови хватало на всю небольшую школу.
Директора в поселке шепотом ругали и величали сатрапом, но воспитательный эффект был наглядным и быстрым. Что неудивительно, дети — практичные создания, и даже самый последний неуч между днем прополки картошки и выполнением домашнего задания выбирал учебу.
Зайдя в школу, она поздоровалась с Валентининой мамой, которая совмещала в себе почетные должности уборщицы, гардеробщицы и повелительницы звонка, и спросила, у себя ли директор. Получив утвердительный ответ и ободряющее «Иди, иди, небось не выгонит, наоралси уже», — постояла немного у кабинета, выдохнула, снова расправила плечи и постучала.
— Кого еще черти принесли? — раздался «добрый» голос педагога и воспитателя. — Ааа, Ангелина Станиславовна. Какими судьбами?
— Здравствуйте, Авдей Иванович, — Ани прошла в чистенький, но потертенький кабинет и села на стул перед массивным директорским столом. — Мне тут сорока на хвосте принесла, что вам учителя ой как срочно нужны…
Высокий, грузный, начавший лысеть Авдей Иваныч, с красными от утреннего разноса глазами оценивающе глянул на нее.
— Так нужны, уважаемая, нужны. Али есть кто на примете?
— Есть, — сказала Ангелина твердо. — Я.
Авдей гулко захотал, так, что над их головами угрожающе задребезжала огромная стеклярусная люстра, смотревшаяся в кабинете, как инородное тело.
— Ну ты и шутница, Станиславовна. А пришла то на самом деле зачем?
Ангелина начала злиться.
— Я вовсе не шучу, Авдей Иванович. Так вам нужны учителя или нет?
— Да нужны, нужны, — протянул он тоскливо. — Только я ж с улицы не могу никого взять. Нет, ты не обижайся, Ангелина Станиславовна, баба ты порядочная, ладная, говорят, занималась с детишками, помогала им. Но мне диплом нужен. Понимаешь, дип-лом педагогический! А есть у тебя диплом? Видишь, нету. А если в министерстве узнают, что у меня учитель без образования детей учит? Что будет, я тебя спрашиваю? Скандал будет, вот что!
— Насколько я помню, — осторожно сказала Ангелина, — есть королевский указ, что в малых поселениях учителем может быть любой, знающий программу, и сдавший тестирование. А я, Авдей Иванович, его сдать могу хоть сейчас.
— Да где там эти указы счас, — сморщился директор. — Там же, где и королева. Он вроде на бумаге есть, а реально нам особо отметили, что без крайней необходимости не надо людей без педобразования принимать. А я, Ангелина Станиславовна, человек маленький, никогда такого не делал, да и мне лишнее внимание к школе со стороны чинуш не надо, и так по сто шкур дерут. Счас напишу запрос в министерство, может, выделят выпускниц каких на замещение. А ты иди, милая, иди, дел у меня много.
— То есть, — холодно спросила Ангелина, — вы мне отказываете?
— Ну не сердись, милая, никак не могу я, никак.