— А, может, поедем ко мне, поспим? У меня широкая, удобная кровать, — его пальцы перебирали волосы у меня на затылке, и это было так приятно, что я окончательно разомлела. Да и внутренний голос, похоже, настолько ошалел от неожиданности происходящего, что потрясенно молчал.
— Хорошая попытка, — усмехнулась я, мягко отстраняясь от него. — И что, ты серьезно рассчитывал, что это сработает?
— А вдруг? — снова эта кривая улыбка и многообещающий хриплый голос.
Я кивнула, пряча ответную улыбку.
— Не сработало.
— Я в отчаянии, — этот невозможный человек словно гипнотизировал меня. — Но ведь с тобой просто не будет, да, Маришка?
— Не будет, — глядя в его глаза, подтвердила я. — Тем более в таком состоянии вам, милорд, любые резкие движения противопоказаны. Я, конечно, проведу реанимационные мероприятия, если вы свалитесь в обморок, но зачем нам этот экстрим?
— Какая упрямая девочка, — он насмешливо покачал головой. — Ну а поход в кафе, раз меня так сурово отвергли, остается в силе?
Мы сидели за тем же столиком и пили кофе. Все-таки у официанта где-то была припасена заначка качественного зерна, не того, чем поили нас, простых смертных. Он исполнил подобающие моменту почтительные ритуальные пляски, и пока Люк холодно не произнес: «Благодарю, мы вас позовем, если понадобитесь», маячил около столика, всей фигурой выражая готовность услужить и подсказать.
Я закурила, и Люк, сам потянувшись за сигаретой, заметил:
— Ты много куришь.
— Работа такая, — пожала я плечами. — А ты почему куришь? Тоже работа такая?
— Да какая работа, — отмахнулся он, выпуская строю дыма. — Я ж титулованный бездельник, не то, что ты. Провожу дни в неге и скуке.
— А не выспался почему? Кровать слишком мягкая? — не удержалась от шпильки я.
Он улыбнулся.
— Играл в казино, госпожа сыщик. Проматывал состояние батеньки.
Я иронично подняла брови.
— Я смотрю, мне попался замечательный экземпляр. Чистый эксклюзив.
— Какая ты кусачая, — почти с восхищением выдохнул Люк. — Скажи мне, злюка, а что есть в твоей жизни, кроме работы? Расскажи мне о себе. О своей жизни. Должен же я знать, на чей крючок я попался.
Да, он неисправим. Но какой же обаятельный, зараза!
— А что рассказывать? Родилась на Юге, в деревеньке под названием Травяное, сейчас ее и нет, все застроено разросшимся городом. Росла, выучилась в колледже, пошла работать. Работа и есть моя жизнь. То, что остается — трачу на сон и общение с отцом и сестрами.
— Вы очень дружны, — заметил он рассеянно.
— А как иначе? — удивилась я. — Мы росли без матери, у нас никого, кроме нас и отца нет.
— Мама давно умерла? — Люк сочувственно посмотрел мне в глаза, а у меня внезапно, хоть я и отвечала на эти вопросы раньше, и легенду давно выучила наизусть, защипало в глазах.
— Давно. Двенадцать лет назад. Я была еще совсем маленькой, когда они с отцом попали в автомобильную катастрофу. Отец выжил, но остался без руки, а маму спасти не смогли.
— Извини, что напомнил, — он протянул руку через стол и накрыл мои пальцы теплой ладонью. — Как же вы выжили после этого?
Обманывать было легко — инстинкт самосохранения перебивал чувство вины.
— Тяжело было. Мы несколько раз переезжали, пока не остановились в Орешнике пять лет назад. Отец потерял работу, и мы жили совсем не богато. Слушай, — я тряхнула головой, — давай не будем об этом, иначе настроение упадет ниже некуда. Теперь твоя очередь.
— Слушаюсь, моя госпожа, — он затушил сигарету об пепельницу и с иронией поклонился. Второй рукой лорд продолжал держать мою ладошку, мягко поглаживая их подушечкой большого пальца. Эта невинная ласка, как и вообще присутствие этого мужчины рядом, и его хриплый голос, творили со мной что-то невообразимое. Как будто я много лет спала внутри этого тела, и вдруг спящая проснулась, потянулась и начала остро чувствовать. И это состояние внушало тревогу — я слишком хорошо помнила, что такое, когда внутри все выворачивает от душевной боли.
— Я родился в Инляндии, рос там, учился там. Шесть лет назад переехал в Рудлог, так как унаследовал от дяди по отцовской линии здесь имение. Можно сказать, сбежал от родственников.
Он говорил, а я даже не понимала то, что он говорит, только слушала его голос, а мое тело резонансом отзывалось на каждое его слово.
— Матушка моя инляндская графиня, а отец — рудложский лорд и граф. А я имею несчастье быть их старшим отпрыском, на которого ложиться тяжесть сохранения семейной чести и преумножения семейного состояния.
Люк произнес это с такой иронией, что сразу стало понятно, как он к этим обязанностям относится.
— С тех пор я и веду здесь жизнь настоящего дворянина. То есть пью, играю и предаюсь пороку. Иногда вношу в жизнь разнообразие, участвуя в гонках, но сейчас это мне не дано, — он помахал тростью, стоящей около кресла.
Видимо, на моем лице отобразилось что-то такое, отчего он подмигнул и спросил:
— Что, ты от меня в восторге? Прочитай мне нотацию, маленькая медсестричка.
Я зевнула, забрав у него руку и прикрыв ею рот.
— Извините, лорд, но нотации пусть вам мамушки с нянюшками читают. Мне за вас замуж не выходить, чтобы вас перевоспитывать. Да и вы уже большой мальчик, правда?
Он криво усмехнулся, наклонился ко мне и доверительно сообщил:
— Я очень, очень большой мальчик, Маришка.
Люк проводил отчаянно зевающую меня до дверей госпиталя, одарил почти целомудренным поцелуем (кажется, я уже начала привыкать к эйфорийным мурашкам от его прикосновений), сел в свою ужасно дорогую и блестящую машину («Игрушка для большого мальчика, — прокомментировал проснувшийся наконец-то внутренний голос) и укатил. А я наконец-то пошла спать, решив обдумать неожиданно случившегося со мной лорда Кембритча завтра. Отъезд был через четыре часа, и я не хотела терять больше ни минуты столь вожделенного сна.
А по прибытии в Лесовину мне стало не до душевных терзаний и самокопания. Мы вышли из государственного телепорта в каком-то парке, и вокруг уже было темно. Там же и был размещен наш полевой госпиталь, один из нескольких, раскиданных по городу, в котором уже работали две бригады врачей из столичных больниц.
Следующие несколько дней слились для меня в какую-то ужасающую череду срочных операций, повторных операций, реанимаций, составления списков поступивших — для разыскивающих их родственников. Сон — урывками, еда — прямо перед операционной палаткой, куда нам ее приносили понимающие волонтеры. Походы в туалет, как в армии, можно было отсчитывать по секундомеру. Слишком велик был поток пострадавших. Закрытые переломы, открытые переломы, внутренние гематомы, пережатие кровотока, раздробленные кисти и ступни. Некоторые пошли к врачам не сразу, а только через несколько дней, не осознав серьезности своего ранения.
Настоящее чудо случилось на пятый день — нам привезли двух детишек, пяти и полутора лет, девочку и мальчика, которых нашли под завалами. Осмотр не показал сколько-нибудь тяжелых повреждений, однако небольшое обезвоживание было налицо, и мы уложили их под капельницы. Привезшая их женщина рассказала, что над детьми крест — накрест упали балки, и приняли на себя вес верхних этажей дома. Все это время старшая сестра грела братика — ранняя осень на Севере часто сопровождается достаточно зябкими ночами, не то, что у нас в Центре, рассказывала ему сказки и поила из чудом закатившейся к ним бутылки с водой. Их мама и папа лежали в реанимационной палатке, им чуда не хватило. Впрочем, чудом было и то, что при таких разрушениях и нескольких тысячах пострадавших никто не погиб. Это казалось невероятным.
В общем, суматошные и безумные были дни, и я поняла, что впереди забрезжило окончание командировки тогда, когда обнаружила себя спокойно курящей с утра у выхода из нашей спальной палатки, и проспавшей при этом почти целую ночь. Круглосуточное верчение сменилось нормальным графиком, с периодическими ночными дежурствами, и тут-то я вспомнила о том, что моя сестра Василинка живет в каких-то 200 километрах отсюда, и ей можно позвонить — тем более, что телефон нам в госпиталь провели, в отдельную палатку, а если повезет — и навестить.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте. Могу я поговорить с Василиной?
— Кто ее спрашивает? — а, это вечно подозрительная экономка, как дракон на страже трубки.
— Это Марина.
— Одну минуточку, госпожа Марина.
Стук трубки, вдалеке слышен голос горничной, какой-то переполох, детские голоса. Все это отдает такой домашней, уютной и чужой мне суетой, что я ощущаю, как тоскливо покалывает сердце. «Так, это уже никуда не годится, подружка, — внутренний голос грозит мне пальцем, — хватит расклеиваться».
— Мариночка, — теплый, так похожий на материнский голос сестры будто гладит меня по шерсти, — как я рада!
Я улыбаюсь, хотя Васюта меня и не видит.
— Угадай, где я? Я в Лесовине, сестренка, в составе лечебной бригады. Может, получится в конце вырваться к тебе.
— Ну надо же, как ты близко. Приезжай, конечно! В любое время, милая, мы всегда тебе рады. Посидим, поболтаем, наконец, если, правда, поросята мои дадут поболтать. Ой, — она словно вспоминает что-то, — Мариш, мой Мариан же тоже в Лесовине. Вы можете пересечься, и даже, если получится, он привезет тебя к нам, а потом увезет обратно. Давай я дам тебе телефон его части. Мы каждый вечер разговариваем…
— Хорошая идея, — я подпираю подбородком трубку и лихорадочно осматриваюсь в поисках ручки или карандаша, но ничего такого в палатке нет.
— Василиш, — зову я жалобно, — мне совершенно нечем записать. Может, он просто заглянет ко мне, когда будет посвободней? Или я тебе еще завтра позвоню, принесу заранее ручку с бумажкой. Мы тут минимум еще дней на пять, успеем пересечься. Мужа твоего я тоже была бы очень рада увидеть.
— Договорились, — и я снова улыбаюсь, и спрашиваю с теплом,