А вот Василинка наоборот, очень спокойная была и добрая. Она единственная, у кого я не припомню приступов фамильного гнева. Если и были, то по сравнению с старшей — как легкий ветерок. Сама сдержанность и очарование, и на всех вокруг она как-то умиротворяющее действовала. Жизнь светская и выезды ей очень не по нраву были, я не раз слышала, как она мать просила не брать ее с собой. Ей нравилось рисовать что-то, вышивать, расписывать. Любила готовить, часто на кухне я ее встречала. Ирина-Иоанна кривилась, конечно, но молчала. Но Васенька редко оставалась дома, королева собиралась устраивать какой-то межгосударственный брак, поэтому настаивала, что она должна знать все то же, что и старшая принцесса.
— Зато про младших — сколько угодно могу рассказать. Марина всегда была немного замкнутая, мнительная, но упорная. Очень любила животных — у нее жил огромный лохматый пес, Боб, абсолютно невоспитанная собака. С лошадьми ладила, постоянно пропадала на конюшне. Ездила верхом лучше всех в семье, даже какое-то призовое место на юниорском чемпионате взяла.
«Проверить ветеринарные клиники и частные конюшни», — написал лже-Инклер, и ободряюще кивнул старушке.
— Но при этом девочка была самая чувствительная, застенчивая. Если ругалась с сестрами, то плакала потом сильно. Краснела постоянно. Вроде как была у нее подружка из аристократов, с которыми они вместе гимназию посещали, та часто у нее гостила. Но где она сейчас, не знаю.
«Евгений Инклер» строчил, забыв, что диктофон включен, и все можно будет потом прослушать и осмыслить.
— Полечка, четвертая принцесса, вот это настоящий бесенок в юбке. Этикет ей давался очень трудно. Знать-то правила она знала, но сколько энергии в ней было! Ей очень трудно было следовать им, правилам этим. Постоянно носилась по дворцу, что-то ломала, роняла. Очень спортивная — королева рано отдала ее на борьбу, чтобы немного унять энергию. Помимо школы она еще ходила не только на борьбу, но и на фехтование, спортивную стрельбу, и, кажется, скалолазание, но все равно переворачивала дворец вверх дном. И к языкам была способна. Они, конечно, все девочки-умнички, но Поля просто феномен какой-то была…постоянно с ободранным коленками, локтями, с синяками от занятий, но в принципе никогда не унывающая.
— А вот Алиночка, хоть всего на год младше — полная противоположность ей. Стихи писала, в свои-то семь лет! Представляете? Постоянно читала, как не увижу ее — с книжкой или обучающий фильм какой смотрит. Сочиняла сказки и рассказывала Каролинке, малышка вечером без очередной сказки не засыпала просто. Конечно, в очочках была, посадил ребенок себе зрение постоянным чтением. И глаза, в отличие от всей семьи, зеленющие, непонятно в кого. Может и не от мужа…эээх, это не пишите, пожалуйста…
Писатель пообещал, что ни намека в книге на предполагаемое отцовство пятой принцессы не появится и вообще, перед тем, как издать, он обязательно пришлет почтенной госпоже текст, чтобы она посмотрела, и что не понравится — вычеркнула. Успокоенная няня продолжала:
— Я, бывало, выйду с ними гулять, Каролиша в коляске, Маринка с собакой к своим лошадям сразу уходит, Полюша бегает вокруг нас кругами, на деревья залазит, по изгородям ходит. Падает и сразу вскакивает, бежит дальше. Я первое время аж за сердце хваталась. Один раз сама слезть с дерева не смогла, так ее двое гвардейцев снимали, а королева только плечами пожала, даже не наругала.
А Алинка сядет под деревом с книжкой и сидит, читает все. Или рядом идет и рассказывает что-то. Идет и тут: «А знаешь, нянюшка, что у серениток матриархат и они по два, а то и три мужа иметь могут?» И срам то такой девочке знать, но она будто и не понимает, что такого в этом, просто знаниями делится. Или как она из головастика лягушку выводила и для школы записывала, расскажет. Мерзость, а слушаешь, ребенка надо поощрять ведь, тягу к знаниям…
Она снова разливает чай, ведь за время разговора все уже выпили, а писатель вон как ее чай нахваливал.
— А вы не знаете, девочки встречались с кем-нибудь? — спрашивает он, и, видя недоуменный взгляд няни, уточняет: — Читатели любят романтику. Я имею в виду, молодых людей — были какие-то сердечные привязанности?
— Что вы, — сплескивает руками Дарина Станиславовна, — какое там! Ангелинка вон была с инлядским вторым принцем помолвлена, только он, подлец, помолвку разорвал, как заварушка эта началась. Хотя думаю я, что это просто повод был, наверняка там при дворе себе какую кралю нашел, и к нам ехать не захотел. Они виделись то пару раз всего.
Люк, точно знавший, что так и было, и что их второй принц действительно воспользовался слухами, чтобы отмазаться от нежелательной женитьбы, скромно промолчал.
— А вот про Василинку, — неожиданно говорит старушка, — слышала кое-что. Будто за ней пытался какой-то молодой военный с севера ухаживать, что с ним они познакомились во время очередного выезда на север. Но точно ничего не знаю, немного при дворе поговорили об этом, да и затихло все.
И она с умилением посмотрела на вежливого писателя, который активно записывал все в блокнотик.
— Про Марину ничего не скажу, но, по-моему, ее по-настоящему только животные интересовали. А остальные очень уж малы были.
Напоследок журналист спросил:
— Как вы думаете, где они сейчас?
— Ой, милый, откуда ж мне знать? В свое время сама голову сломала, куда они могли подеваться. А только я скажу, к лучшему это. Королева нас отослала, близких слуг, а то и нас бы порешили. И девочек, если б не сбежали, тоже поубивали бы. Прячутся где-то, а где — Тень его знает.
Люк на прощание поцеловал старушке руку и пообещал обязательно прислать ей в подарок книгу, когда напишет.
Не все посещения были столь информативны. Через неделю Люк взвыл от нудятины, через две — ходил мрачнее тучи, пугая слуг. Он скурил, наверное, годовой запас сигарет, и часто угрюмо напивался вечерами, когда собранная информация в его кабинете никак не выстраивалась в стройную систему. Коньяк ничуть не помогал делу, зато проклятые бумажки переставали мешать ему спать. Часть адресатов за столько лет успела переехать, другая не могла встретиться или переносила встречу, кто-то уже умер. Он представлялся журналистом или писателем, поэтому пришлось немного изменить внешность, чтобы никто не понял, что лорд Люк Кембритч из светской хроники, которого неоднократно показывали по телевизору, и журналист Евгений Инклер, которым он представлялся — одно и то же лицо. Ежедневный грим раздражал, но он с упорством буйвола пер вперед.
За это время ему, переехавшему в Рудлог уже после переворота, стали понятны многие детали месяцев перед переворотом. Следопыт обзавелся знанием о привычках и характере сестер, о поведении королевы и ее мужа, но ни на каплю не продвинулся в их поисках. После двух месяцев встреч и «интервью» оставалось обработать около десятой части списка.
— Здравствуйте, леди Симонова.
— Добрый день. Чем я могу помочь?
Стройная молодая женщина, одетая богато и с большим вкусом, с темным ассиметричным каре, стоит около своего красного автомобиля, в который она только что погрузила покупки. На пакетах — сплошь знаки дорогих магазинов и домов мод.
— Миледи, простите меня, что я так некорректно подхожу к вам, вместо того, чтобы договориться о встрече по телефону.
— Да что вам нужно? — Екатерина Симонова, урожденная Спасская, явно не обладает большим терпением.
— Пожалуйста, уделите мне несколько минут. Я писатель, пишу о королевской семье книгу. Чисто биографическую, без политики. Я знаю, что вы были вхожи в семью, дружили с одной из принцесс.
Она внимательно смотрит на него, и в глазах он видит…что? Страх? Сожаление? Обиду?
— Мне нечего вам сказать, — она открывает дверь и садится в машину.
— Ваша Светлость, — он наклоняется к ней, — пожалуйста, подумайте. Если вы хорошо относитесь к подруге, у вас есть возможность развеять всю чудовищную ложь, которую вокруг них нагромоздили. Бояться уже давно нечего.
— Отойдите! — почти кричит она, но он все-таки всучивает ей свою, точнее, Евгения Инклера визитку, с просьбой позвонить, если она подумает и решится. Машина со свистом уезжает, как будто за леди гонится демон.
Через несколько дней он получает сообщение с предложением встретиться вечером в арт-кафе «Империя» в самом центре. Место для томных аристократов, с кабинками для приватных встреч, и умеющими молчать официантами. Молодая женщина ждет его у окна в приват-ложе, курит, она сильно накрашена — бледное лицо, темные глаза, темные волосы, ярко-алые губы. Весь вечер он любуется ею, напоминая себе, что он на задании, а она замужем. Он любит таких, как госпожа Симонова — тонких, ухоженных, дорогих. Но почему-то иногда, пока он ее слушает, в памяти всплывает другое лицо — лицо уставшей, заплаканной женщины, и прозрачные от слез серо-голубые глаза.
— То, что я вам расскажу, останется между нами, — предупреждает она.
— Но как же книга? — удивляется «писатель».
— Плевать, выкрутитесь как-нибудь. Мое имя упоминать запрещаю. Понятно?
— Понятно, — покорно кивает головой подставной журналист. — Зачем же вы тогда решились на встречу?
— Я устала жить с этим, — тихо говорит леди, и «Евгений» вдруг со всей очевидностью понимает, что она на грани истерики. — Мне нужно хоть с кем-то поделиться, иначе я сойду с ума.
Екатерина тушит сигарету, вытаскивает ее из мундштука и тут же закуривает вторую.
— Мне кажется, что я видела ее после…после того, что случилось, — наконец произносит она, и видно, что она страшно переживает.
Писатель резко наклоняется к ней, глаза его блестят:
— Как? Когда?
— Сначала, — она роется в сумочке, — вы мне поклянетесь на проклятие, что не причините ей вреда.
Люк, понятия не имеющий, зачем Тандаджи ищет королевскую семью, с некоторой опаской берет плоский, черный камень с иголочкой посередине.
— Я, Евгений Инклер, клянусь, что собираю информацию исключительно в познавательных целях и не для причинения вреда королевской семье или ее членам, или тем, кто дает мне информацию, — и он прокалывает указательный камень торчащей иголочкой. Кровь шипит, впитываясь в парные желобки для сбора крови, отходящие крестом от иглы, а запястье его окутывает едва ощутимая невидимая лента клятвы.