— Хватит, — кивнула она радостно. — Буду минута в минуту! — клятвенно пообещала принцесса и с утроенной скоростью принялась за уничтожение завтрака.
Вернувшаяся в родной дворец принцесса молнией пронеслась по коридору Семейного крыла, распахнула двери Ангелининых покоев, растормошила ее, спящую, кутающуюся в несколько одеял, затискала и зацеловала. Старшая сестричка, кажется, была даже немного оглушена ее напором — сонно улыбалась и переплетала длинные светлые косы. Полина, тараторя и ежеминутно поглядывая на часы, рассказывала, что случилось с ней, лезла обниматься, пыталась гладить выскочившего на шум щенка тер-сели, восхищалась тем, какой красивой сестра снова стала, задавала тысячу вопросов — и умчалась так же быстро и шумно, как пришла, пообещав от двери, что когда вернется, то тогда уже наболтаются всласть.
Ани некоторое время полежала еще в кровати, соображая, чем ей сейчас заняться. Все родные разбежались по делам — Вася оставалась в поместье, Алинка и Каролина ушли на учебу, Марина — на работу. Заставила себя встать, причесаться, умыться и позавтракать со Святославом Федоровичем, который глядел на нее со странной раздражающей тревогой и спокойно рассказывал о том, чем занимается.
— Отец, — вспомнила Ани, допивая чай, — а ты не знаешь, как дела у Валентины с детьми?
Святослав растерянно моргнул и нахмурился — не сразу сообразил, что речь идет об их соседке в Орешнике.
— Дочка, — сказал он неловко, — я давно им не звонил. Совсем забыл, представляешь? Ох, как стыдно… надо связаться с ними, узнать, может нужно что.
Он покачал головой, стиснул зубы.
— Я позвоню, — проговорила Ангелина успокаивающе. — Может, навещу ее. Хочу увидеть.
— Я с тобой поеду, — тяжело произнес отец. — Как же я так забыл, а? Столько они для нас сделали, а я уехал и даже не поинтересовался, как они живут. Валя в больнице же была, я даже не знаю, что с ней. Полтора месяца ни слуху, ни духу, что они о нас подумают?
Он замолчал — на скулах выступили красные пятна. Но Ани не стала его больше успокаивать. Получилось действительно очень некрасиво и недостойно.
После завтрака она пыталась дозвониться до Валентины — но телефон молчал, будто линия была отключена. После долго стояла у окна, любуясь на прихваченный снежком парк и закутавшись в плед — после жарких Песков она вдруг начала мерзнуть здесь. Перебирала в голове воспоминания, думала, что делать теперь.
И внезапно разозлилась на свое вялое состояние и растерянность. Дела найдутся, вернется Василина, обсудит, решит, за что приняться. А пока нужно обустраиваться заново, снова обретать почву под ногами.
Вызвала горничную, распорядилась подать машину для поездки по магазинам. Но сначала — прислать к ней парикмахера. Чтобы обрезать волосы до привычной длины — чуть ниже плеч. И, жестко остановив вздохи мастера, попытавшейся уговорить ее не отрезать такую красоту, сдержанно наблюдала, как падают на пол длинные светлые пряди и чувствовала, как легко становится ей. А то, что царапает внутри — скоро заживет. И не такое заживало.
В это же время далеко в Бермонте полковник Хиль Свенсен подъехал к воротам Обители Синей Богини. Он сообщил государю, что ему нужен отгул на несколько дней. Демьян не спросил, зачем, только коротко пожелал: «Удачи».
Личная удача полковника зависела от решения женщины, решившей похоронить себя в Обители.
Следов на тонком снегу у ворот было мало — видимо, в зимний сезон поток желающих отречься от мира или найти свою судьбу резко сокращался. Тяжелые, будто мятые ударами снаружи ворота были покрыты иголочками изморози, с озера, где они купались почти месяц назад, тянуло холодком. А он сидел в своей высокой машине и пытался заставить себя открыть дверь.
Он приехал раньше, чем обещал. Не смог больше выносить неизвестности, ждать, гадать, выйдет ли она. Нужно было забирать ее сразу, решить за нее, и все. Если женщине дать опомниться, дать подумать — она может прийти к совершенно неожиданным выводам.
Полковник все это время обустраивал свой холостяцкий дом в пригороде Ренсинфорса с одержимостью, несвойственной ему ранее. Поменял кровать в своей спальне — на широкую, удобную, подумав, решил обустроить еще одну спальню. Если она не согласится жить с ним сразу как жена. Пусть только приедет, пусть только зайдет в его дом хозяйкой. А дальше он справится.
Он выбирал занавески, скатерти и постельное белье, вспоминая, какие цвета она любила и ткани — мягкие, светлые, льняные, — закупался посудой, приобретал драгоценности — десятки украшений, россыпи жемчугов и бриллиантов. Все для нее. И заставлял себя не думать о том, что он будет делать, если она откажется.
Снег похрустывал под ногами, пока он шел к воротам. Постучал тяжелым молоточком — звук вышел гулкий, звонкий, тяжелый. И стал ждать.
— Я за Тарьей, — сказал он матушке-настоятельнице, выглянувшей в маленькое окошко в воротах. — Позовите ее.
— Я спрошу, — мягко произнесла настоятельница, — хочет ли она поговорить с вами.
— Не надо спрашивать, — прорычал Свенсен. — Скажите, что я приехал, чтобы забрать ее домой. Если она не выйдет, клянусь Лесным Хозяином, я зайду за ней сам.
Матушка покачала головой, улыбнулась сочувственно и закрыла окошко. Сколько их, таких же, нетерпеливых и отчаявшихся, приходило сюда, сколько грозились сломать ворота, сколько пытались проникнуть через стену. Но Синяя Богиня хорошо защищала тех, кто искал у нее крова. Никому это не удавалось.
Хиль ждал. Долго, терпеливо, ходил туда-сюда, поглядывал на машину — там были приготовлены для его Тарьи теплая роскошная шуба, несколько коробок с сапогами на все размеры — как определить, какой ей нужен? Там лежали ключи от их дома. Обручальные пары. И свадебные, если успеют сегодня в храм.
Заскрипели шаги за воротами. Он собрался, сжал зубы. Уже знал и понимал, что ему скажут.
— Она не выйдет, — сочувственно сказала матушка. — Она решила остаться здесь. Уезжайте, не мучайте себя.
— Я останусь у Обители, — четко проговорил он, — пока она не откроет ворота.
Настоятельница остро взглянула на него.
— Она сказала, что не беременна.
— Мне все равно, — рыкнул он. И громко произнес ритуальную фразу для открытия пути в Обитель.
Ворота остались на месте.
— Уезжайте, — повторила настоятельница. И добавила печально: — Мне очень жаль.
Он не слушал — уже лез наверх по высоким и мятым бронзовым листам, цепляясь за обледеневший металл, отмораживая пальцы. Не указ нам Богиня, да и все шесть стихий не остановят сейчас. Соскальзывал, срывая ногти, снова пытался, скрипел зубами, ругался. Если понадобится, то он притащит сюда тротил и взорвет эту преграду к чертям.
Попытки с десятой добрался наверх, подтянулся, начал перекидывать ногу — во дворе собрались послушницы, настоятельница сидела у горячего источника со статуей Богини и бьющего фонтана, наглаживая кота и глядя на настойчивого бермана. Качнулся вперед — и получил удар по корпусу такой силы, что отлетел на несколько метров к озеру. Ошалело помотал головой, поглядел на кровоточащие пальцы и снова пошел к воротам.
Сколько раз он поднимался наверх? По стене, по скользкому, покрытому ледяными подтеками от жара его тела металлу? Сколько раз его швыряло о землю — так, что голова уже гудела, а из носа шла кровь, и спина ныла, и ребра? Сколько он оборачивался, бился о равнодушные створки с рычанием и злостью? Сколько просил, умолял богиню, чтобы пустила его?
Свенсен затих только к вечеру, когда сил не осталось даже чтобы дойти до машины. Просто сел спиной к воротам, откинул голову и закрыл глаза.
Он весь месяц знал, что она не выйдет. И когда скупал ювелирные магазины, и когда выбирал кровать — знал.
Сердце болело так, что он не чувствовал левой руки, и он пошевелился неловко, повернулся боком и прислонился щекой к мятой бронзе. И заснул там, на снегу, ощущая, как немеют ноги и как тело становится тяжелым, неподъемным. И презирая себя за то, как жалок и бессилен он сейчас.
После полуночи, под огромной круглой луной, освещающей блестящие ледяными слезами ворота, Обитель дрогнула и тяжелые створки застонали, открываясь. Через некоторое время вышла матушка-настоятельница, покачала головой, поглядела на сопровождающую ее женщину. Та, закусив губу, глядела на бледного замерзшего мужчину, лежащего на снегу.
— Что смотришь, — проворчала настоятельница, волоча тяжеленного мужика за линию ворот. — Помогай. Надеюсь, жив еще. И не отморозил себе ничего. То, что голову отбил — это точно, раз тут помереть решил. Первый раз такого упорного вижу. Чего не вышла-то? Вон какой здоровый, все ворота помял нам.
— Я мужа люблю, — тяжело ответила женщина, хватаясь за обледеневшую куртку и помогая поднять грузное тело. Женщины под внимательным взглядом статуи Синей Богини дотащили его до скамейки. Ворота закрывались долго, с жутковатым воем.
— Мертвому твоя любовь ни к чему, — сердито сказала матушка. — Мертвых надо помнить. А любить живых. Эх… давай-ка его сразу в источник. Там и согреется, и милостью Богини излечится. А потом сама выхаживать будешь. Это тебе послушание, сестра. За жестокосердие и обман.
— Как поняли? — тихо спросила Тарья, снимая с замерзшего куртку, рубашку.
— Я что, беременную за столько лет от небеременной не отличу? — строго сказала настоятельница. — Сказала ему, раз ты так решила. Грех на себя взяла. Эх, Тарья, Тарья. Мертвые не согреют тебя ночами и в старости. А этот, хоть и бешеный — согреет. Ты слушай, слушай, глаза не отводи. Я еще от Богини за вмешательство получу, с месяц поститься придется. Но кто ж вас уму научит?
Полковника, не приходящего в сознание, осторожно погрузили в источник. Тарья разделась, села рядом, придерживая его и растирая сбитые кулаки, тело, смывая кровь с лица. Из окошек келий то и дело выглядывали любопытные сестры, шушукались между собой: виданное ли дело, мужчина в Обители и не по воле Богини! Источник пыхал паром, заволакивающим темный двор, светила луна, матушка то и дело выходила — то сообщить, что приготовила еще одну кровать, то поинтересоваться, как дела и не ожил ли еще упрямец.