ность, лорд Тротт» — и положила на тумбочку проклятый орден.
Глупая навязчивая девица, которую он чуть не убил однажды. Хотя он почти не замечал ее — все внимание было сосредоточено только на том, чтобы удержать щит. И руки начинали трястись, и в глазах снова прыгали красные пятна, а он отвечал вежливо, благодарил, кивал — и чувствовал, что еще немного, и все рухнет.
К его счастью, посетители не стали задерживаться. И Макс, в очередной раз обессилевший, смог выдохнуть только когда за королевой закрылась дверь.
После ухода Алекса, принесшего препарат и посидевшего еще немного, профессор Тротт аккуратно откупорил флакон с репеллентом, набрал прозрачную жидкость в шприц — и воткнул его в бедро. И заснул почти сразу, твердо решив, что завтра выпишется и продолжит лечение на дому.
Глава 17
Второй железнодорожный вокзал Иоаннесбурга, именуемый в народе «Подковой» — за дугообразную форму темного здания, обхватывающего место прибытия поездов — дымил, гудел, шумел множеством голосов. Светло-серые платформы, укрытые полупрозрачными козырьками, были заполнены народом. Вечное движение, бесконечный поток жизней и историй — встречи, расставания, слезы и поцелуи, плач и смех детей, громкие голоса носильщиков, таксистов и продавцов всего на свете — от свежей прессы до рудложских сувениров.
Игорь покосился на статуэтки Красного с пожеланиями счастья, на фигурные бутылки с рудложской водкой, у которых толпилась группа туристов из Йеллоувиня, выловил наметанным взглядом карманника, подбирающегося к ним — тот оглянулся, увидел, что за ним наблюдают, тоже опытным глазом определил полицейского и растворился в толпе. Полковник поморщился — и не хочется, а придется потратить время, заглянуть в вокзальную дежурную часть, составить фоторобот.
— Внимание! — заскрипел искаженный динамиком чуть гнусавый женский голос. — Пассажирский поезд Великая Лесовина — Иоаннесбург прибывает к пятой платформе. Нумерация вагонов с головы состава. Внимание! Пассажирский поезд…
Он поправил воротник пальто, прошел чуть дальше — туда, где должен был остановиться пятый вагон. На платформе уже толпились встречающие — сонные, радостные, торопливо докуривающие и морщащиеся от табачного дыма. Поспешно катили свои тележки носильщики, а вдалеке, там, где пути, изгибаясь, скрывались из виду, уже выезжал к вокзалу состав с красным паровозом, по традиции трубящий в приветствие ждущим его людям.
С утра он заглянул к Люджине — она высказала желание поехать встречать мать с ним — но на стук в дверь никто не ответил. Он прислушался — тонко дребезжал будильник. Открыл дверь — капитан крепко спала, повернувшись на бок, хотя звон был оглушающим. Горничной видно не было, и он нахмурился, подошел к постели, чтобы найти и выключить орущий механизм.
В комнате сильно пахло лекарствами, было душно, а помощница его прижимала орущий будильник к щеке, крепко зажав его рукой, и не думала просыпаться. И, как оказалось, спала без одежды — тяжелая, полная грудь с крупными темными сосками ударила по глазам каким-то бесстыдным буйством нагого женского тела. Моргнул неловко — голубоватые венки, просвечивающие сквозь белую кожу, грубый солдатский номерной медальон на цепочке рядом с налитой, сочной, нежной плотью, бритая голова со шрамом, бисеринки пота на виске.
Будильник продолжал звонить, и Игорь вытащил его из-под головы северянки, выключил, повернулся — и наткнулся на сонный взгляд мутных синих глаз.
— Пора вставать, командир? — спросила она медленно и сипло сухими губами. Пошевелила рукой, посмотрела вниз, на свое тело, но не стала прикрывать — снова подняла взгляд, расфокусированный, сонливый — глаза ее то и дело закрывались, как у маленького ребенка.
— Я сам встречу, — сказал он твердо, — спите, Люджина.
Последнего не требовалось — она как смежила в очередной раз веки, так и задышала глубоко. Совсем вымоталась. Вчера с ней работал массажист, потом инструктор по лечебной физкультуре, затем к вечеру пришел виталист — просканировать и провести процедуры. Вот после виталиста она и свалилась, даже не поужинав. Стрелковский подтянул выше одеяло — и не было у него никакого возбуждения, желания прикоснуться. Просто неловко. И красиво. Может, потому, что он уже видел ее тело — когда она лежала вся в кровоподтеках в превращенном в щепу сосновом лесу, и бермонтский виталист пытался завести ей сердце. А, может, и не поэтому.
Игорь тряхнул головой, отгоняя привычную тоску, приоткрыл форточку и вышел из комнаты.
Пассажирский поезд, шипя и грохоча, уже останавливался, и проводники открывали двери, выкручивали пандусы. Ручейками потекли из вагонов люди; Стрелковский стоял чуть в стороне, ожидая появления суровой мамы Дробжек.
Женщина, высокая, широкая, в длинном пальто, очень похожая на дочь, с такой же заплетенной вокруг головы черной косой и круглым лицом — на фотографии эта схожесть не была столь разительной — вышла в числе последних. Она так выделялась на фоне снующей толпы яркостью черт, осанкой — настоящая северянка, крепкая, такая точно может волка удушить, да и с медведем побороться. Наверное, с таких женщин художники-народники рисовали длинноволосых статных красавиц, парящихся в банях и купающихся в прорубях, работающих на сенокосах или взнуздывающих дико косящих глазами жеребцов.
Женщина сразу зацепилась за него взглядом, присмотрелась, кивнула, и он пошел навстречу.
— Анежка Витановна, доброго утра, — поздоровался полковник, принимая тяжелые сумки.
— Доброго, — согласилась старшая Дробжек, осматривая его с ног до головы. Хмыкнула и пошла рядом, несуетливо, со спокойным достоинством. И Игорь вдруг пожалел, что не купил цветов.
— Как доехали?
— А что тут ехать? — ответила северянка, рассматривая здание вокзала. — Вечером села, легла спать, утром проснулась — уже столица. У соседки девица растет смышленая, приглядит за домом и скотиной. Как Люджина?
— Скоро уже сможет ходить, — уверенно сказал Игорь Иванович. — Уже рвется.
— Построже ты с ней, — сурово произнесла волчья погибель, и Игорь улыбнулся, — на месте ей ой как трудно сидеть.
В машине гостья не болтала много, разглядывала дома, улицы, и он, подумав, специально сделал крюк, чтобы проехать мимо площади Победоносца и дворцового комплекса. Показал внимательно слушающей его Анежке Витановне Зеленое Крыло, мелькающее сквозь деревья парка, рассказал о награде, врученной королевой.
— Ее Величество по телевизору такая красавица, — охотно поддержала тему его собеседница. — А я ведь ее мать видела, — поделилась она, — когда она совсем была еще девочкой. С королем Константином приезжали в Лесовину, я тогда только-только Люджинку родила, они к нам в роддом приходили. Тоненькая была, как тростиночка, и глазища на пол-лица, лет четырнадцать ей было, а уже величественная, как богиня. Приветливая такая, светлая, как солнышко теплое. Надо же, надо же. Не верила я, что моя богатырша будет при королевском дворе работать. Хоть она всегда сюда рвалась. А уж когда этот переворот случился…
Она вдруг замолчала, нахмурившись.
— Ты, Игорь Иванович, почему ее у себя поселил?
Вопроса Стрелковский ждал, поэтому ответил без запинки.
— Ей так лечиться удобнее, а мне присматривать. В общежитии ей бы трудно было. Вы не переживайте, Анежка Витановна, все приличия соблюдены. У нее отдельная комната на другом этаже.
— Приличия, — хмыкнула Дробжек, посмотрела на него искоса. — К честной женщине грязь не прилипает. Пожалел, значит?
Он пожал плечами, свернул на улицу, где стоял его дом.
— Скорее искупаю свою вину, — сказал он после паузы.
— Перед Люджинкой? — удивилась Анежка Витановна. — Так она боевой офицер, уже трепало ее. Привычная. Только мне никак не привыкнуть, — вздохнула она горько и очень по-матерински.
— И перед Люджиной тоже, — подтвердил Игорь Иванович и снова удостоился внимательного оценивающего взгляда.
Он довез гостью до дома — Люджина все еще спала, и ее мать, как-то вдруг посерев и постарев, без слов села на стул у кровати, на котором лежало какое-то вязание, погладила дочь по голове с темным ежиком отрастающих волос. Полковник, снова почувствовав неловкость, извинился тихо, сказал, что ему нужно на работу, что горничная покажет и подготовленную комнату, и завтрак принесет — и вообще, чувствуйте себя свободно — и уехал.
Капитан Дробжек проснулась только через четыре часа. За это время ее мама успела и позавтракать, и разобрать сумки с гостинцами, и обойти дом и сад — экономка предложила показать, а она и не подумала отказываться. И все хмурилась и качала головой, размышляя о чем-то своем, печальном. И только больше помрачнела, когда сопровождающая поделилась с гордостью тем, что ее хозяин теперь имеет графский титул и свое большое имение, куда они вскорости обязательно поедут.
Горничная принесла обед на двоих в комнату Люджины и удалилась тактично, чтобы не мешать разговору. А разговор был тяжелый.
— Возвращалась бы ты домой, — говорила Анежка Витановна, глядя, как дочь ест суп, прислонившись к спинке кровати. — Изведешься ведь вся. Там лес, воздух чистый, мужики нормальные, а не как этот… жизнью побитый.
— Мам, ты же знаешь, — спокойно отозвалась капитан, — не поеду.
— Дура ты, Люджинка, — вздохнула старшая Дробжек, — да я такая же была. Уж как не верила, что твой отец меня, за мою любовь только в ответ не полюбит. А нет, не случилось. Он знает?
— Догадывается, скорее всего, — сдержанно ответила дочка.
— И что? — грустно спросила Анежка Витановна, подперев щеку кулаком.
— Ничего, — коротко сообщила Люджина, отправляя в рот очередную ложку.
— И если так и будет ничего?
— Мам, — с укоризной попросила капитан, — ну не мучай ты меня. Для меня чудо, что я вообще с ним работаю. Вот, — усмехнулась невесело, — в дом свой меня привел. Дай мне хотя бы надеяться.
Мать сумрачно покачала головой, поглядела на вязание. Уже угадывался будущий свитер — спинка была связана полностью, грудь наполовину.