До имения Дармоншир было около восьми часов по трассе, и, хотя старый герцог был так богат, что мог себе позволить иметь частные телепорты и в имении, и в городском доме, Люк ни за что бы не отказался от возможности пролететь по шоссе. Во-первых, его машины остались в Рудлоге, и это стало хорошим поводом пройтись по салонам. А во-вторых, ему всегда хорошо думалось за рулем. А подумать было о чем. Слишком много загадок, слишком велико искушение снова ввязаться в расследования.
И сейчас, несясь по широкой трассе, обгоняя машины, любуясь на туманные рыжие поля с пасущимися козами и живописные городки родной Инляндии, пролетающие мимо, Кембритч курил, размышлял и систематизировал имеющуюся информацию.
Инландер обложил его со всех сторон, и подобная настойчивость была странной, даже при вполне правдоподобном объяснении о данном его деду слове и необходимости иметь лояльных людей вокруг трона. Луциус явно вел свою игру. А Кембритч терпеть не мог быть участником игр, в которых не он был организатором и исполнителем. Хотя бы потому, что никогда не знаешь, выйдешь ты в дамки или станешь пешкой для размена.
Размен в нынешней ситуации был более чем вероятен. Люк просмотрел документы, переданные ему Тандаджи. Разрозненные факты, вырезки из газет, донесения.
Тринадцать лет назад в Инляндии уже была попытка захвата власти. Некто Стормс, назвавший себя неучтенным потомком Белого, организовал местные банды — и поднял восстание в графстве Сендроуд, расположенном к северу от столицы. Восставшие за несколько дней перерезали половину местной аристократии, блокировали и расстреляли военные части, запугали население. Нашлись деньги на наемников и на оружие. И подоспевшую армию встретили удивительно слаженно. Если бы не помощь Рудлога и Блакории — первый прислал на помощь егерские полки, вторая — несколько отрядов боевых магов — неизвестно, чем бы дело кончилось.
Сам Люк смутно помнил то время. Он бы тогда не заметил и конца света, наверное.
Пока армия уничтожала отряды бандитов, в Лаунвайте произошла серия покушений на Луциуса и аристократов, связанных с королевской семьей близким родством. Тогда быстро сработала служба безопасности. Но все же недостаточно быстро — погибли сестра Луциуса, принцесса Анна с сыном, были убиты его двоюродные братья. Сам Инландер с сыновьями чудом избежал смерти. Убийц нашли и задержали, задержали и заказчиков. А вот материалы допросов были, естественно, недоступны.
И затем за прошедшие тринадцать лет один за другим погибали ближайшие родственники дома Инландер. Кажется, по естественным причинам или из-за несчастных случаев. Были происшествия и с принцами, к счастью, не фатальные. Но аккуратно подобранные Тандаджи газетные вырезки, лежавшие в папке, наглядно демонстрировали то, что это не случайность. Кто-то последовательно и неспешно уничтожал династию Инландер. Работы у убийц было еще много — потомки Белого были плодовиты. И вряд ли служба безопасности страны не заметила этой тенденции и не работала над поиском таинственных злоумышленников. И раз до сих пор их не нашли — значит, это кто-то очень серьезный.
Кембритч ощутил знакомое азартное покалывание в пальцах и досадливо потер переносицу, снова закурил. Стоит ли ввязываться туда, где не справилась огромная служба безопасности со всеми ее ресурсами? Есть ли смысл?
Если это даст ему свободу от условий Луциуса — почему бы и нет?
Не то, чтобы он не понимал, что ему придется когда-нибудь жениться. Если только не получится закончить жизнь холостяком и передать дедулино наследие младшему брату. Просто он в принципе не был готов это сделать в ближайшее время. Только не сейчас, когда Марина Рудлог откликнулась ему.
Он хотел ее так, что уже не мог думать о другой женщине в своей жизни и в своей постели, и не мог припомнить, чтобы кто-то вызывал в нем такое ослепляющее желание. Да и вообще думать получалось с трудом. Одно он знал точно — Марина была в нем и вокруг него, не проходило и получаса, чтобы он не вспомнил ее. Возможно, это и называлось любовью — но как же изматывающа и сложна тогда эта любовь, и как похожа она на вожделение, может, он просто зациклился на недоступной цели.
Он и раньше увлекался женщинами, желал и добивался их, но умел и спокойно отступать, если дама оказывалась непреклонной. Сейчас же не получалось, хотя он был связан долгами со всех сторон, и это было необходимо.
Впрочем, анализировать свое отношение он сможет потом, когда получит ее, когда остынет, успокоится. Но не сейчас, точно.
Он сбросил скорость, выкинул в окно сигарету и набрал на телефоне привычный номер иоаннесбуржской службы доставки цветов. И подробно описал, какой букет он хочет заказать. Такой, чтобы она услышала его «Я помню о тебе и о том, как все началось. И я хочу, чтобы ты знала, что будешь моей».
Вторую половину пути Люк проехал по побережью. Море справа было серым, тяжелым, пенным — волны катились наискосок к берегу, обрушивались на блестящие, темные галечные пляжи. Здесь, на юге, море практически не вставало льдом — сказывались теплые течения и близость Маль-Серены. Прибрежные городки, рыбацкие поселения и санатории тянулись сплошной лентой.
Дорога к замку герцогов Дармоншир уходила от побережья влево. А справа, за спускающимся к морю городком — у инляндской знати и высших военных чинов в свое время появилась мода покупать здесь особняки — белыми птицами качались на волнах многочисленные яхты, пришвартованные у многоярусного зубчатого причала. Их было несколько десятков, и Люк не отказал себе в удовольствии остановиться. Вышел из машины, закурил, присмотрелся и не поверил своим глазам. И вместо того, чтобы свернуть к имению, вырулил на узкие улочки курортного городка, придерживая свою пташку, чтобы не рвануть вперед и не напугать чинно прогуливающихся по тротуарам благолепных старушек и осанистых стариков. И остановился на парковке у яхтенного причала.
Да, она была там. Его яхта.
Небольшая, всего на одну каюту, с узким клювом носа, с крытой рубкой и площадкой для рыбной ловли и загара. С набором цифр на борту — Люк так и не дал ей имя. Он купил ее за год до отъезда в Рудлог и никогда не привозил сюда ни своих женщин, ни друзей. Яхта была только для него одного — когда было совсем погано, он приезжал сюда и выходил в море.
Навстречу ему вразвалочку вышел старый сторож, сощурился. Люк узнал его — на коричневом от морского загара лице прибавилось морщин, и борода стала еще белее.
— Молодой Кембритч! — сказал старик удовлетворенно. — Ха, ха. Проспорил мне Джорджи бутылку. Я говорил, что вы не бросите ее. Ха. Ха.
— Рад тебя видеть, Пьер, — громко произнес Люк, морщась от ветра. — Я не знал, что дед ее не продал.
— Да ну. Да ну, — негодующе проворчал старый моряк. — Распорядился, чтобы присматривали, выходили на ней в море. Ха. Старый герцог знал толк. Судном, как и женщиной, надо регулярно пользоваться, чтоб не заржавело, — он почесал затылок под широкой шляпой, захохотал так, что Люк тоже улыбнулся, заряжаясь его искренним настроением. — Ребята техосмотр регулярно проводили, подсушивали ее на зиму. Ходит, как юница, не сомневайтесь. Хоть сейчас в море.
— Сейчас не пойду, — ответил Люк, поднимаясь со стариком на борт, — только посмотрю и к дому.
Он действительно облазил всю яхту, узнавая, вспоминая. И это чувство узнавания росло комом, пока он ехал по узкой дороге лесопарка, отмечая знакомые с детства и юности места, и накрыло его тяжелой волной, когда он увидел высокие стены и башни четырехугольного замка, поднимающиеся на холме, доехал, припарковался во дворе и вошел в холл. Ощущение тяжкого оглушения не проходило и пока повторялась процедура представления слуг, пока он ходил на семейное кладбище, к могиле почившего деда, пока ужинал в роскошной огромной столовой, раздражаясь на неторопливую торжественность прислуги, и отдыхал после в старинной позолоченной ванне. Замок Вейн всегда воспринимался им неотделимо от деда, герцога Кристофера Дармоншир, и без него казался совершенно чужим.
Воспоминания, неприятные и болезненные, настойчиво лезли в голову, и не помогала ни бутылка превосходного вина, стоящая тут же, на столике, с бокалом, ни усталость, зовущая в кровать. Он пил вино, глядел в низкий потолок, и ему казалось, что он один в этом гулком, тяжелом пространстве и нет никакой возможности избавиться от противного чувства стыда, угнездившегося где-то у сердца.
Отец уехал из страны, когда Люку исполнился год. Дед настаивал, что наследник герцогства должен расти в Инляндии, Кембритч-старший мечтал о политической карьере — ему сделали протекцию в весомой партии Рудлога. Он приезжал редко, и эти приезды были пыткой как для леди Шарлотты, исполняющей прихоти мужа, только чтобы не давать ему повода снова пройтись по ней, по сыну или по имению, так и для маленького Люка.
В отсутствие графа Кембритча наследнику и единственному ребенку позволялось все. Графство приносило хороший доход, и мать с удовольствием баловала Люка. Он носился по имению и окрестностям, набивал синяки и шишки, доводил гувернера, не поспевающего за ним, и хулиганил в полной уверенности, что весь прекрасный мир принадлежит ему.
Новоиспеченный герцог Дармоншир потянулся за сигаретой — вода в ванне бултыхнула, закачалась — прикурил и усмехнулся.
С того времени мало что изменилось. Он до сих пор так считал. Только понял, что мир — бульон из людских пороков. И принадлежит тому, кто умеет играть с этими пороками.
Дым смешивался с паром, закручивался в замысловатые фигуры, растекался по потолку, а Люк лежал в полудреме, не сопротивляясь более набегающим воспоминаниям.
Самым светлым в его детстве всегда была мать. Теплая, добрая, ласковая. Он не помнил, чтобы она повышала на него голос — хотя сейчас, в свои тридцать пять, понимал, что частенько просто нарывался на хорошую порку.
Один раз, лет в пять, Люк так набегался, что залез в собачью будку поиграть со щенками — и ведь с месяц как ощенившаяся сука не тяпнула его, не рыкнула даже. Животные к нему вообще относились снисходительно, слушались. Он пробрался в узкий лаз, поглядел на копошащихся пискливых малышей и заснул там, прижавшись к собачьему горячему боку. Проснулся только ночью, когда на парковке перед домом мигали огнями несколько полицейских машин, в лесопарке мелькали фонари, раздавались голоса членов поисковых групп и лай собак.