— Это тебе надо было лет на двести раньше родиться, — хмыкнул Свидерский. — Для холопов-то.
— Помечтать-то дай, — буркнул Март. — Ты, кстати, чего звонишь? Только поиздеваться, пока сидишь в своем чистеньком кабинете и властвуешь над душами тысяч юных дарований?
— Да, кстати, — вспомнил Свидерский. — Ты кого мне там предсказал, Март?
— А что? — язвительно и «непонимающе» спросил блакориец. — Экстерьером не вышла? Так там все в порядке, руки так и тянутся.
— Я тебе голову откручу, — спокойно сказал Алекс, — за такие шуточки. Подпускать вероятную угрозу близко? Я еще с ума не сошел. Кто тебя надоумил?
— Да ладно, — уже серьезно произнес Мартин. — Ты какой-то чересчур подозрительный, дружище. Девочка хорошая, скромная. Не смотри, что Темная. Там все прозрачно, плюс легализована она, ходит в храм. А мне намекнули, что помощь ей ой как нужна. Марина намекнула.
Ну конечно, ради своих баб Мартин и черта в друзья возьмет.
— У меня не благотворительный фонд, — отрезал ректор. — Все, пока, потом поговорим.
Он еще поработал, сходил на встречу с деканами — но в голове все крутилось бледное лицо и злой, и одновременно потерянный взгляд. Алекс знал это свое состояние — он терпеть не мог быть неправым. Поэтому нужно было разобраться до конца и успокоиться. Поэтому, вернувшись с совещания, он набрал номер начальника разведуправления.
— Тандаджи, слушаю, — раздался в трубке суховатый голос тидусса.
— Это Свидерский, — представился ректор. — Полковник. Мне нужна информация о герцогине Катерине Симоновой. Вы можете мне дать ее?
— Не привлекалась, не состояла, — с легкой язвинкой ответил Майло.
— Подробнее, господин полковник, — терпеливо попросил Александр Данилович.
— Она подруга ее высочества Марины Рудлог, поэтому на ваше счастье мы имеем достаточно информации, — спокойно сказал тидусс. — Рано вышла замуж, за герцога Симонова, который ей в деды годился. Двое детей. Недавно овдовела.
— Это я знаю. Что-то еще?
Тидусс помолчал.
— Только потому, что я ваш должник, Александр Данилович. Так как леди Симонова близка с принцессой, мы провели расследование. Опросили слуг в поместье Симоново, друзей почившего герцога. Судя по всему, она жила с тираном. Он ее избивал, бил и их общих дочерей. У герцогини было несколько выкидышей. Было у нас подозрение, что госпожа Симонова не выдержала и избавилась от мужа, но вскрытие показало, что там банальная остановка сердца. Ничего плохого я не могу о ней сказать. Ах, да, злоупотребляет алкоголем. Но это неудивительно, с таким прошлым.
— Благодарю вас, Майло, — с признательностью проговорил Свидерский.
— Рад был помочь, — ледяным тоном ответил тидусс и положил трубку.
Алекс не был склонен к сантиментам. Но несправедливости не терпел — особенно в своем исполнении. Поэтому все-таки вышел из кабинета, поглядел на Неуживчивую, старательно печатающую его распоряжения и спросил:
— Наталья Максимовна, а сколько вы у нас не были в отпуске?
— Тринадцать лет, — немедленно ответила секретарь.
— А хотите? — поинтересовался он.
— Все равно ведь не отпустите, — с укоризной сказала помощница.
— Отчего же, — задумчиво произнес Свидерский. — Могу на полгода дать вам волю. С сохранением заработной платы. Но с условием, что если понадобитесь — вернетесь.
Неуживчивая пожевала губами.
— С чего такая щедрость, господин ректор?
— Нашел вам замену, Наталья Максимовна, — легко ответил он.
Секретарь фыркнула.
— Это недавняя посетительница, что ли? Вы, если позволите, всегда были падки на красивые мордашки, Александр Данилыч.
— Что есть, то есть, — согласился он покаянно и весело. — Что думаете?
— Да у вас тут будут целый день крутиться студенты, — пробурчала Неуживчивая. — Думаете, справится? Она хоть знает, как пользоваться клавиатурой? И имеет представление о вашей милой привычке звонить вечерами и надиктовывать приказы?
— То есть не хотите в отпуск? — уточнил он коварно.
— Нет уж, — сурово сказала Неуживчивая. — Я вас знаю, надо хвататься, пока предлагаете. А то потом еще тринадцать лет каторги. Пусть приходит, все покажу. Но намучаетесь вы с ней, Александр Данилыч. И мне потом бардак разгребать.
— Я в вас верю, Наталья Максимовна, — с толикой лести ответил Алекс. — Вы разгребете что угодно.
К Симоновой он поехал после окончания рабочего дня. Дом у нее был прелестным, очень женским, простым — с чудными занавесками, растениями на окнах и росписью по фундаменту. А вот сад был неухоженным, засыпанным снегом — но в нем активно работал лопатой садовник. Несколько окон в доме светились.
— Госпожа не принимает, — сурово сообщил дворецкий, открывший дверь. — Она занята.
— Гости? — осведомился ректор.
— Нет, — сказал дворецкий. — Извините, милорд.
— Ничего, — вежливо сказал Алекс. Подождал, пока мужчина закроет дверь, открыл Зеркало, настроился на Симонову и заглянул через портал.
Герцогиня сидела в кресле в том же платье, в котором была у него. Видимо, в гостиной. Играла какая-то старая музыка, а она рыдала, и, видимо, уже давно. И пила. Рядом, на маленьком столике, стояли пузатые бутылки, в пальцах ее дымилась сигарета, вставленная в мундштук.
Зрелище было тягостное.
Свидерский выругался и шагнул в комнату через Зеркало. Кажется, она даже не удивилась, увидев его. Подняла мутный взгляд, отсалютовала бокалом, затянулась и запила дым алкоголем. Сейчас, с потеками туши — и аккуратно держащейся алой помадой — она выглядела жутко несчастной. И все равно красивой.
— Как видите, — язык ее заплетался, — у меня тоже есть ликер, лорд Свидерский.
— Где ваши дети? — она наливала себе еще.
— В саду, — сказала она пьяным голосом. Руки дрожали — Катерина пролила мимо бокала и всхлипнула. — Няня заберет. Чего надо?
— Пришел предложить вам работу, леди Симонова.
Она пожала плечами, снова выпила и забросила ногу на ногу. Платье задралось, обнажив бедро — и чулок на подвязке.
— Я передумала. Уходите, — женщина вдруг огляделась, взгляд ее просветлел. — Что вы вообще тут делаете?
— Нет, не передумали, — сказал Алекс резко, игнорируя вопрос. — Сейчас мы будем трезветь, а потом поговорим.
Он подошел ближе, помахал рукой, разгоняя дым — и она вдруг сжалась, забилась в кресло, подтянув под себя ноги и согнувшись. И тут же вспыхнула злостью.
— Проваливайте, благодетель! Вон отсюда!
— Вон, вон, — пробурчал он, отнимая у нее бокал. — Как вы будете работать, если привыкли приказывать?
— Я не буду у вас работать, я же сказала, — сквозь зубы проговорила герцогиня. — Это слишком большая честь для вас. Отказались и прекрасно. С-создам свой женский журнал, да?
— Протрезвеете и повторите, — сказал он терпеливо. — Где ванная? Сами пойдете или вас отнести? Да прекратите вы напиваться, ваша светлость!
Она схватила бутылку и демонстративно сделала несколько глотков. И послала его. Матом.
Алекс вздохнул, схватил ее на руки и понес в коридор. От нее сильно пахло алкоголем и сигаретами, Симонова вопила, извивалась — потом затихла и приглушенно зарыдала ему в плечо. Двери пришлось открывать ногой — так он познакомился с детской, с маленькой библиотекой, в которой стояли нераспакованные ящики с книгами, с кабинетом. И со спальней. В которой был вход в ванную.
Прямо так, в одежде, сунул под душ, включил воду — она завизжала, а потом вдруг как-то смиренно замерла, обхватила себя руками и опустила глаза. И молчала, не пикнув, когда он водил перед ней руками, запуская заклинание, очищающее кровь от токсинов — человек сильно потел при этом, поэтому нужна была вода. Много воды. Герцогиня вдруг захрипела — уходил спирт, наступало обезвоживание — и стала жадно ловить ртом теплую воду, глотая и захлебываясь.
— Если вы готовы приступить к работе завтра, — сказал он, после того, как она, протрезвевшая, ледяным тоном приказала ему удалиться, стянула с себя мокрую одежду, умылась и вышла, переодевшись в теплый и толстый халат, — то жду вас к девяти утра. Наталья Максимовна вам все покажет. Возьму вас на полгода. Но не расстроюсь, если уйдете раньше.
— Не думайте, что я буду вас благодарить, — сухо проговорила она, — не буду. Я еще подумаю. Мне не нравится ваш стиль собеседования.
— Подумайте, — усмехнулся Алекс. — До завтра время есть.
После ухода лорда Свидерского Катерина Симонова еще долго сидела в своей спальне. Расчесывала мокрые волосы, думала, приходила в себя. Состояние было самое смятенное. Ей было горько и стыдно, тоскливо до слез — и никого не было рядом, чтобы пожаловаться, обнять, расслабиться. Зато в гостиной ждала недопитая бутылка. Никогда не отказывающий друг — алкоголь. Такой же теплый, как и объятья любящего человека, такой же отзывчивый и безотказный.
Но она все-таки не притронулась больше к ликеру. Приказала проветрить гостиную и убрать все бутылки из дома.
Сколько раз она уже делала это — и не выдерживала, покупала новые, стоило только произойти чему-то, что выбивало ее из колеи. Сколько раз она говорила себе, что не хочет, чтобы дочери запомнили из своего детства не только не любящего и поднимающего на них руку отца, но и вечно пьяную мать, что нужно быть сильной ради них, что нужно жить дальше — и все равно пила. Пила, чтобы заглушить боль и ощущение собственной ничтожности. Беззащитности. Уязвимости.
Она снова и снова прокручивала утренний разговор и вечерний визит Свидерского. И, несмотря на обиду, стыд и раздражение, была благодарна ему. За трезвость. За то, что не будет опять потерян вечер с дочерьми. И за то, что все-таки он уступил.
Но теперь при мысли о выходе на работу — туда, к нему, видевшему ее и в парадном сиянии, и в жалком состоянии, способному разрушить ее хлипкий, с трудом восстанавливаемый мир одной фразой — Екатерина ощущала настоящую панику. И посоветоваться было не с кем. Хотя… нет. Было с кем.
— Мне он казался человеком спокойным и рассудительным, — хмуро сказала Марина, когда Катя позвонила ей вечером, после работы. — Даже подумать не могла, что он упрется. Нет, какая наглость, а? Мало того, что обошелся с тобой так, будто ты милостыню просить пришла, так еще и ворвался в дом… это уже не говоря о разнице в статусе.