Сердце заходилось в тоске, и хотелось выть.
Мягко скрипнула дверь. Игорь оглянулся, поклонился, чувствуя, как обволакивает его теплая, мощная аура любви, и как становится еще больнее.
— Ваше величество, — сказал он четко, — благодарю вас за то, что согласились уделить мне время.
— Жаль, что я не смогу выделить его побольше, — с улыбкой ответила Иппоталия. Серые глаза ее были тревожными. — Садитесь, граф, прошу вас. Что привело вас ко мне?
— Госпожа, — Игорь кашлянул и тут же выругался про себя, вытянулся, восстанавливая контроль. Не время, не время! Иппоталия сидела рядом и терпеливо, ласково смотрела на него. Затем вдруг протянула руку, коснулась его ладони — и на него опустился блаженный покой.
— Спасибо, — произнес он просто.
— Это, увы, ненадолго, да и неэтично с моей стороны вмешиваться без вашего согласия, — прошелестела владычица Маль-Серены. Голос ее менялся, снова становился человеческим. — Но в вас столько боли, полковник, что это невыносимо. Я, — царица задумалась. — Я могу вам помочь. Убрать ее. Навсегда.
— Я не за этим приехал, ваше величество, — деликатно проговорил Стрелковский.
— Кто знает, кто знает, — царица смотрела на него своими прекрасными серыми глазами, похожими на дождь за запотевшим стеклом, и ему страшно становилось — потому что смотрела она прямо в него, во все его отчаяние и безнадежность, во всю нетерпимость к этому миру, который смеет жить, когда нет ее.
— А я ведь помню вас, — вдруг сказала она, и понятно было, что она имеет в виду не встречи, которых было достаточно, а нечто другое. — Вы были таким ярким и так пылали, что рядом было находиться одно удовольствие. А сейчас выжжено все. Подчистую. Одна ниточка любви, которая привязывает вас к этому миру. Не будь ее — и вас бы не было. Когда человеку некого любить, он умирает, полковник, — ласково объяснила она, как несмышленышу.
— Может и к лучшему, — с трудом произнес Игорь. — Прошу вас, ваше величество, не гневайтесь, но… не надо об этом. И помогать мне не надо. Эта боль… это все, что у меня осталось.
— Я вас понимаю, — грустно проговорила прекрасная царица. В глазах ее он увидел отражение своей тоски — будто она приняла ее и пережила за него. И понимание увидел. Невысказанное — но она знала, кто был для него солнцем и всем миром. И по сути своей не могла не сопереживать. — Но все же, Игорь Иванович. Я могу это сделать. И я сделаю, если вы придете ко мне и попросите. Запомните это.
Он кивнул и опустил глаза.
— Ну, к делу, — строго перевела тему Иппоталия. — Что за срочный вопрос, граф Стрелковский?
— Ваше величество, — начал он, послушно переключаясь. — Я участвую в расследовании недавней попытки переворота в Рудлоге. И связанного с ней, я уверен, переворота семилетней давности. По всему выходит, что это связано с заказами на похищение коронационной подвески у короля Бермонта и появлением тха-охонга на дне рождения королевы Василины, а также пресеченной попыткой убийства всех монархов континента. Я уверен, что существует международная организованная группа, которая стоит за всеми этими происшествиями.
Царица задумчиво кивала.
— Я знаю, что ведется и международное расследование, — продолжал Игорь, — но оно буксует. И по тем же причинам, что следствие на местах. Главный вопрос — цель? Цель заговорщиков? К сожалению, свидетели и участники ничего конкретного сказать не могут, а те, кто мог бы пролить свет на причины своих действий, мертвы. И я прошу вас о помощи. Синяя богиня милостива и отзывчива, в отличие от ее братьев, и ответит своей дочери. Я бы не осмелился просить вас об этом, но, боюсь, это касается не только Рудлога, но и всего мира. Нам жизненно необходимо понимать цель действий международных заговорщиков, чтобы успешно и сообща противодействовать этой организации.
Царица тяжело вздохнула и поднялась. Стрелковский встал вслед за ней.
— Я спрошу, Игорь Иванович. Сегодня ночью. Но… обычно великая мать сама говорит мне то, что я должна знать и что она может сказать. Если не сказала до сих пор — значит, мы можем узнать это сами, не тратя ее силы. Но не буду убивать в вас надежду. Идите. Я позову вас, каким бы ни был ответ.
— Благодарю вас, — произнес Стрелковский.
— Идите, — грустно повторила она. И он, уже выйдя за дверь и шагая по коридорам солнечного дворца, все еще видел всепонимающий и разделяющий его тоску взгляд прекрасной царицы.
Дробжек опять была в воде — кто бы сомневался. Игорь заказал обед, позвонил послу и поблагодарил за организацию встречи. Внутри было пусто и непривычно. Будто он потерялся и находился сейчас в свободном падении.
Он уже и пообедал, а напарница все плавала, и принял несколько звонков от подчиненных. Наконец, не выдержал, переоделся, и пошел в яркое, зовущее море.
Боль вернулась, когда он уже наплавался и выходил из воды — за ним брела счастливая Дробжек, сжимающая в руках какого-то несчастного, умудрившегося попасться ей краба. На берегу она долго рассматривала жителя моря — и отпустила в воду. Игорь вытирался и отстраненно наблюдал за ней. Если бы не необходимость ожидать ответа царицы, он бы тотчас собрался и уехал. Здесь было слишком тяжело.
Он очнулся, когда понял, что Люджина что-то спрашивает у него.
— Что? — переспросил он.
— Вы обещали мне музей, — невозмутимо повторила она. — Мы ведь успеем еще?
— Я думал, вас от моря не оттянуть, — усмехнулся Стрелковский.
— Ну нет, — заявила капитан, — я хочу есть и хочу прикоснуться к прекрасному. А поплавать можно и вечером. Вы как себя чувствуете, Игорь Иванович? — неожиданно спросила напарница. — Все еще плохо? На вас лица нет. Давайте я еще вас полечу?
— Полечили уже, — ответил он грубовато, — не переживайте, капитан, я в порядке. Обед вас ждет, а потом, так уж и быть, в музей.
Царский музей Терлассы занимал огромное пространство. Он был окружен садами, тенистыми, прохладными, с забавными скульптурами из цветов, повторяющими экспонаты выставки, с кучей детишек, носящихся по аллеям, и прогуливающимися семейными парами. И массой туристов — куда же без них. Сам музей был так же светел, как дворец, но от солнца картины и скульптуры берегли, не допуская прямых солнечных лучей. Неутомимая Люджина обошла все, что могла, и так искренне восхищалась, с таким восторгом замирала перед очередным шедевром, что наблюдать за ней, несмотря на ноющее сердце и возвращающуюся волнами тоску, было одно удовольствие. Игорь отстал от нее на десяток шагов, выставку рассматривал невнимательно. Любителем искусства он никогда не был, и несколько потраченных часов были не самым полезным времяпрепровождением. Но раз обещал, надо было потерпеть.
Дробжек задержалась в зале скульптур, посвященных шести богам, а он прошел дальше. Остановился, глядя на большое полотно — чуть ли не на четверть стены — и, чувствуя, как опять бешено стучит в груди, попятился и сел на заботливо приготовленные для посетителей диванчики посреди зала.
На картине были две женщины. Такие разные и божественно прекрасные. Его белоснежная, сияющая Ирина и черноволосая царица Иппоталия в похожих праздничных серенитских нарядах — с обнаженной левой грудью — в коронах, легко улыбающиеся и величественные. Художник запечатлел их стоящими на какой-то трибуне, похожей на ложу спортивного стадиона. «Ее величество госпожа морская Иппоталия и ее величество госпожа огненная Ирина-Иоанна приветствуют чемпионов на шестидесятых юбилейных конных играх», — гласила большая табличка под картиной.
Игорь смотрел и насмотреться не мог. Плечи, такая знакомая грудь, руки, линия талии, тонкая шея — все, как он помнил.
В глазах сейчас чернело от этой памяти и хотелось остаться тут навечно.
— Шеф? — удивленно проговорила Люджина, останавливаясь рядом. Он посмотрел на нее мутным взглядом, снова повернул голову к картине. И Дробжек тоже посмотрела туда. И, кажется, затаила дыхание и даже сгорбилась чуть. Приблизилась, загораживая картину, заставляя снова взглянуть на себя.
— Тут заканчивается экспозиция, — спокойно сообщила она, — пойдем домой, Игорь Иванович?
Он кивнул, но не тронулся с места.
— Вы идите, Люджина, — проговорил он, сам удивляясь, как смог открыть рот. — Я потом сам доберусь.
— Я останусь с вами, — решительно сказала капитан, намереваясь сесть рядом.
— Идите! — рявкнул он так, что на них стали оглядываться.
— Полковник, — голос Дробжек был ровный, будто она и не слышала, — вы ведете себя неадекватно. Я не могу вас оставить.
Игорь вздохнул, сжал зубы. Он и сам все понимал.
— Люджина, — сказал он тихо, — прошу вас, оставьте меня сейчас. Прошу.
Она некоторое время смотрела на него, затем поднялась и ушла.
Он досидел до закрытия музея. Мимо пробегал народ, мелькали чьи-то спины, ровно гудели людские голоса, иногда картину закрывали экскурсионные группы — а он все равно смотрел то ли на нее, то ли сквозь нее, и видел, и будто одновременно присутствовал и здесь, и далеко отсюда, то ли в прошлом, то ли за гранью жизни. И время не чувствовалось, сжимаясь в точку, и тело не ощущалось, и глаза уже не слезились, и голова была пустой. Ему казалось, что он совсем недавно сел на скамейку — и вот к нему подошла смотрительница и мягко сообщила, что музей закрывается.
Он не помнил, как выходил оттуда — казалось, идет только тело, а он все еще сидит там, рядом с ней, — не помнил, как пешком прошел почти десять километров до моря. Не помнил, как намочил ботинки и брюки до колен, да и волосы были мокрые, будто лил себе на голову воду. Кажется, ему звонили, но он не брал трубку. Обнаружил он себя в каком-то баре, уже пьяным, когда жуликоватого вида владелец со стуком поставил перед ним круглую бутылку с зеленоватым алкоголем и взметнувшимися округлыми зернами на дне.
— Попробуйте, — сказал бармен, — я всегда ее предлагаю тем, у кого такой взгляд, как у вас. Дорого, но деньги у вас, видимо, водятся, не обеднеете.
— Что это? — равнодушно спросил Игорь.