Довольный отец после положенной дозы восторгов и благодарностей показал свои рисунки — как будет выглядеть эта огромная площадка после того, как колонны облицуют светлым камнем в цвет дворца и им же выложат бортики, как сделают тут столовую зону с маленькой беседкой, плетеным стенкам которой пустят дикий виноград — и если семья захочет, можно будет обедать на свежем воздухе, — как в озере для детей огородят лягушатник и поставят рядом лежаки. Маленькая курортная зона только для них. Закрытая от взглядов придворных.
— А летом поедем в Лазоревое, — мечтательно проговорила Марина, и все заулыбались, вспоминая их южную морскую резиденцию и то, как хорошо там было.
— А я не поеду, — расстроенно сказала Пол. — Хотя, — воодушевленно продолжила она, — вы же не будете против, если мы с Демьяном будем вас навещать.
И она вдруг прижала руки к щекам и простонала:
— Боги, подумать только, свадьба уже завтра. Моя свадьба!!!
Далеко на западе Бермонта бывший жрец Хозяина Лесов, Бьерн Эклунд, прощался со своей семьей. Обнял детей, Марьяну, на которой так и не женился — она была вдовой его умершего старшего брата, бездетной, одинокой, и он взял ее себе — но священство не могло сочетаться браком со вдовами. Обычно тихо принимавшая все его действия, Марьяна устроила вдруг настоящую истерику, пугая детей и крича: «Не ходи, умоляю, не вернешься ты, чувствую я!»
— Долги надо платить, — сказал он скупо. — Лучше я, чем сын. Дом твоим будет, деньги знаешь, где лежат. Да не спеши ты меня хоронить, Марьян, Хозяин благоволит к держащим слово.
Подхватил узел с церемониальной одеждой, отвернулся и ушел. Женские слезы делают мужчину слабым и вселяют в него сомнения. А у него их и так было достаточно.
— Благословишь ли ты меня, Великий отец? — спрашивал он у леса, укрытого снегом, и вдыхал морозный и влажный воздух. Рыхлый снег, переметанный звериными следами, светился радужными искрами, черные елки опускали длинные белые лапы, сосны поскрипывали и качались — то ли «да-да», то ли «нет-нет-нет». Решай сам, Бьерн Эклунд, потому что в споре правды с долгом ни один бог тебе не помощник.
Он мотнул косматой башкой, ткнулся носом в снег, потянул воздух — и побежал к дому колдуна. Далеко надо было бежать, как раз к вечеру успеет.
Людвиг Рибер встретил медведя на пороге своего дома — словно знал, когда нужно выйти навстречу. Кивнул, развернулся и пошел в дом.
— Поспишь сегодня здесь, — сказал он, оглядывая мрачного бермана. — Одевайся, я тебя накормлю.
— Я должен выйти сейчас, чтобы добраться до столицы, — Эклунд не двинулся с места. — Давай свое зелье, и я пойду. К утру доберусь до станции и сяду на поезд.
«Не хочу оставаться в жилище проклятого колдуна», — так это звучало. Черный понял, улыбнулся.
— Я отправлю тебя в Ренсинфорс Зеркалом. А сейчас одевайся. Зелье получишь завтра.
Берман рыкнул, ощерив клыки — но сдержал себя. Достал из узла одежду, обувь.
— Зачем тебе это? — спросил он после того, как разделил с колдуном его скудный ужин. Неудивительно, что Рибер так уминал Марьянкин хлеб — консервы, разогретые на плите, сухари, чуть подгорелая каша.
— У тебя свой долг, у меня — свой, — ответил Людвиг Рибер, вычищая тарелку. — Ты рискуешь собой, я — всем миром.
Больше они не разговаривали. Темный долго мыл посуду, отскребая пригоревшую кашу, выключил свет и лег спать.
За дверями в покои Полины творилось священнодействие. Сновали туда-сюда горничные, необычайно торжественные и деловитые — но, как я могла заметить, иногда романтически улыбавшиеся. Там гудели голоса, то веселые, то успокаивающие. Улыбались все — даже охранники у дверей Пол.
Мы, сестрички будущей королевы Бермонта, периодически выскакивали из своих покоев, надеясь заглянуть в открывшиеся двери. Поля строго запретила появляться в процессе ее преображения, но любопытство отказывалось сдаваться.
У меня в гостиной уже сидели Алинка и Каролина. Мы все были одеты в красные платья, простые, с длинными пышными юбками и длинными рукавами, и, как ни смешно, Каролинка, накрашенная и причесанная, выглядела старше нас с Алиной. Ани, уже переодетая, и сейчас нашла себе дело — оставалась у себя в покоях, непрерывно созваниваясь с подчиненными.
— Мы похожи на ягодки брусники, — сказала я ехидно, оглядев нашу троицу. — Или на девочек-вишенок с детского утренника. Издалека будет видать. Хорошо, хоть, в Бермонте традиция выходить замуж на закате, а не рано утром. Все без спешки отоспались, оделись, накрасились. К тому же принимающая сторона неплохо экономит на пропитании гостей — все успеют пообедать и не будут взирать на новобрачных голодными и жалобными глазами.
Кажется, я тоже нервничала — за сестру. Нервничала и болтала всякую ерунду. Каролина снисходительно посмотрела на меня и снова уставилась в зеркало — она подкрашивала губы.
Али подняла на меня рассеянный взгляд и нахмурилась, пытаясь понять, о чем речь. Сестричка сидела с учебником, что-то бормотала себе под нос, и в реальность возвращалась с трудом.
— Полли, наоборот, возмущалась, — возразила она занудно, — ругалась, что вышла бы замуж спросонья и не успела бы понервничать, а тут целый день ждать — с ума сойти можно.
Я хотела ответить в том духе, что даже сумасшествие не убережет сестрицу от династического брака, но тут в дверь постучали, вошла горничная Полинки и сделала книксен.
— Ее высочество велела позвать вас, — сказала она, раздражающе улыбаясь, — она одета.
— Ну наконец-то, — пробурчала я, вставая. Каролинка ловким броском обогнула меня и кинулась к двери — только взметнулись красные юбки. Я подошла к Алинке, снова уставившейся в учебник, и щелкнула ее по носу.
— Пора, ребенок. Пошли перенимать опыт. Это и нам когда-нибудь грозит.
— Если я доживу, — сказала она уныло, захлопывая книгу.
Двери в покои Пол были открыты, но невесту закрывала застывшая на пороге Каролинка. Я обошла ее и тоже оцепенела. Эта высокая, прекрасная и взрослая женщина, чуть бледноватая, с огромными голубыми глазами и светло-русыми волосами, убранными в простой узел на шее, просто не могла быть нашей пацанкой Полиной. В ее гостиной тонко и нежно пахло розами и свежеглаженной тканью, чистотой и волнением.
— Ну что вы молчите? — с нервной улыбкой спросила она, суетливо поправляя юбку платья. — Все плохо, да?
Ах, какое это было платье! Если мы были просто брусничками, то Полина — лесной брусникой в сочной траве. Юбка с темно-зеленым, как хвойные и мшистые сопки Бермонта, подбоем, поднимавшимся по шифоновому струящемуся пуху до середины голени и останавливающимся у опояска цвета старого золота. Выше начинался спелый клюквенный цвет, перехваченный на поясе тем же старым золотом, закрывающий грудь и плечи — в узком вертикальном вырезе мелькала светлая кожа — и спускающийся строгими рукавами до запястий. Обручальная пара на левой руке и простые серебряные серьги — вот и все украшения. Большего ей не было нужно — все равно драгоценности никто не заметит. Будут смотреть только на нее.
— У меня просто нет слов, — призналась я, чувствуя, как внутри все расклеивается и к глазам подступают слезы. — Мне жалко тебя отдавать, Поля. Ты такая непривычная… и красивая. Очень красивая!
Она улыбнулась неуверенно, вдруг скривила губы и шмыгнула носом.
— Только не плачьте, выше высочество! — с тревогой попросила статс-дама Сенина. Она, оказывается, тоже была здесь, но я ее просто не заметила. — Весь мир ждет вашей свадьбы, негоже идти на нее с красными глазами. Будут потом говорить, что вы ее не желали.
— Не буду, — заверила ее Полина. — Я жду больше целого мира, поверьте.
Марья Васильевна улыбнулась с гордостью, как будто рассматривала картину, вышедшую из-под ее руки — и покинула комнату.
— Страшная женщина, — тихо поделилась Полинка, — мне кажется, что если, не дай боги, я упаду там в обморок, она потащит меня на себе.
Я хихикнула — и это мгновенно разрядило обстановку. Мы полезли обниматься, осторожно, чтобы не испачкать друг друга помадой, хвалить друг друга, приободрять. Я только что поняла — в наш дом она ведь больше не вернется. Будет приезжать, гостить, возможно, сбегать к нам выпить чаю и поболтать, но жить она навсегда уходит в другое место. В другую семью.
Слезы опять зацарапали изнутри, и как назло, закурить было нельзя — не в покоях же Полины. Да и берманы очень чувствительны к запахам. Придется потерпеть.
— Как ты себя чувствуешь? — задала я банальнейший из вопросов. Пол, придерживая юбки руками, прошла в сторону туфель, надела их, став еще выше и величественнее. Она ярким пятном отражалась в окне — там уже наступал зимний сумрак.
— Да как сказать, Мариш, — проговорила она, поглядывая на себя в зеркало. — Одновременно охота и смеяться и плакать. Вот тут, — сестренка показала на живот, — и от макушки до пяток будто дрожит струна. Жутко мне так, что руки леденеют, и в то же время я самая счастливая на свете. И на затылке волосы дыбом, и слезы постоянно пытаются пробиться. Вроде и страшно, и весело, и уже по вам скучаю, и хочется поскорее к Демьяну. И еще это предсказание…
— Какое предсказание? — насторожилась я.
Пол махнула рукой.
— Да… заглянули с Демьяном к шаману на ярмарке в Бермонте, так он всякой страшной дряни наговорил. Как вспомню — трясти начинает.
— Не верь, — твердо приказала я. — Не думай о плохом. Все будет хорошо. У вас с Демьяном просто не может быть плохо.
Полинка с отчаянием посмотрела на меня и зябко передернула плечами.
— Выпей успокоительного, — предложила практичная Алинка.
Сестра упрямо фыркнула, как лошадка, и даже ногой притопнула.
— Чтобы отупеть и ничего не запомнить? Ну уж нет, я хочу ощутить этот день полностью. Я столько его ждала!
Да уж, настроение у нее правда менялось со скоростью метеора.