лом, имбирем и сладким бархатным цветочным ароматом. У стены расположилась статуя Красного Воина, нашего отца — увитая цветами шиповника, отлитая из красноватого металла. В нем совсем не было воинственности, в отличие от канонических скульптур — бог словно присел отдохнуть, скрестив ноги и положив молот на колени, и склонил голову, готовясь выслушать просящего. Цветы и колючие побеги не делали его смешным или мягким — по правде говоря, я всегда побаивалась этого изображения. Слишком живым оно было. Легко воспринимать отстраненно величественные и огромные статуи в больших храмах, а здесь мне все время казалось, что он вот-вот заговорит. И беспокоить его не хотелось.
В детстве, когда мы всей семьей посещали этот храм, мама рассказывала, что окна в здании сделаны по такой хитрой системе — на разной высоте, разного размера, что днем в любое время года статуя окутана солнечным светом. В принципе, в Красном было достаточно жизни, чтобы шиповник цвел и в глухом бункере.
Я пришла просить за Пол… но вопросы, из-за которых я надолго отвернулась от бога, снова всплыли в моей голове, и я дрожащими руками вылила в чашу у его колен масла имбиря и гвоздики — аромат ударил по ноздрям резко, очищая мои мысли, и дернулись вдруг свечные огни. Я нервно отступила назад. Но это всего лишь вышел из подсобки старенький священник — и я, к своему удивлению, поняла, что помню его. Он служил еще при матери.
— Ваше высочество, — сказал он с тихим достоинством, — как хорошо видеть вас здесь. Но не буду вам мешать. Вам нужно поговорить.
И он развернулся, чтобы исчезнуть за дверью.
— Постойте, отец, — попросила я. Старик без удивления вернулся, встал рядом со мной.
— Что делать, если хочешь попросить о помощи, но не веришь, что на твою просьбу откликнутся? — крамольные мысли в святом месте озвучивались с трудом. Мне казалось, что Вечный воин глядит на меня с недовольством и упреком.
— Почему ты так думаешь, дитя? — спросил он почти шепотом. Я вглядывалась в его лицо — было темно, и тени от свечей плясали по нам. С длинной бородой, с тонким лицом и белыми седыми волосами, священник казался очень хрупким. Когда-то он, очевидно, был высоким, но года согнули его дугой, истончили кожу на худых руках, высветлили глаза до прозрачности.
Я молчала, слушая треск горящих свечей. И страшно было высказывать то, что кипело в душе, и очень хотелось выговориться. Священник терпеливо ждал. И я решилась:
— Вы ведь помните мою мать?
Старик кивнул, протянул руку и ласково погладил меня по плечу. И хотя я не выношу прикосновений посторонних людей, мне не было противно. От него тоже пахло шиповником, но не цветами — ягодами, кисловатыми, сухими, ароматными.
— Она была такая яркая, — продолжала я, стараясь не плакать, — так любила жизнь. И нас. И была, я точно знаю, хорошей, сильной правительницей. Почему… почему Вечный воин не спас ее? Как я могу ему верить теперь? Неужели она не была достойной среди других его детей?
Меня слушали — и я снова жаловалась, и слова изливались потоком, оставляя пустоту, освобождая меня от бремени обиды и непонимания.
— Дитя, — сказал священник тихо, но стены подхватили его голос эхом, усилили его. — Боги ведь не всемогущи. Но им ведомо больше, чем нам. Кто знает — может, спасая твою мать, Красный повернул бы полотно событий к катастрофе? Или это привело бы к гибели всей вашей семьи, но позже? Ты смотришь со своей стороны; для тебя это беда, но подумай сама — сколько поколений Рудлогов проходило перед глазами Кузнеца? Все они были достойными и любимыми детьми, однако смерть — не та вещь, с которой можно играть даже богу. Отсроченная однажды, она вернется и соберет жатву с избытком.
— Меня это не успокаивает, — горько сказала я.
Он улыбнулся.
— Потому что ты еще ребенок, дитя. И смотришь сердцем, а не разумом. Это одна потеря, она болезненна, но представь, что ты живешь так долго, что видишь, как один за другим появляются на свет, растут и умирают твои дети. Суть твоя болит за каждого, но ты не можешь им помочь — удержав один камень, спустишь лавину. Мир держится в равновесии, и падающие камни — неотделимая часть этого равновесия.
— Наверное, — произнесла я сдавленным голосом, — мне просто не хватает мудрости и отрешенности это понять.
— Ты понимаешь, — отозвался он, — ты не можешь принять. Твой огонь невелик, но упрям и своеволен: будет и ему работа.
Я внимательно посмотрела на него. С подозрением.
— Вы странные вещи говорите, отец.
Он сухо рассмеялся.
— Опыт, дитя, опыт. Сила просто так не дается, только вместе с ответственностью. Когда-то, — он задумался, — твоему первопредку пришлось долго вдалбливать эту простую истину. А упрямство в вас от него.
От старика пахнуло жаром и каленым металлом, и я в ужасе отшатнулась от него.
— Не бойся, — сказал он уже совсем молодым голосом, и гром заворочался, зарокотал под сводами храма, оглушая меня, — задавай мне свой вопрос.
Он на глазах истончался, молодел — и кожа отливала красным металлом, а волосы — серебром, и глаза светились лазурью — мои глаза на лице воина. Мне было страшно до обморока, до оцепенения, и на колени я не упала наверное только из-за этого. Но мне нужно было узнать. Обязательно.
— Ты можешь помочь Демьяну Бермонту, отец? — попросила я сипло.
— Сила, — повторил он, — никогда не дается просто так. Твоей сестре пришло время использовать ее. И никто из нас вмешиваться не будет. Вам самим все по плечу, дети мои, — с последними словами он исчез, как и не было никого в храме кроме меня.
— Но почему я? — крикнула я ему вслед. — Почему ты явился мне? Не Ани, не Василине? Они достойнее!!! Я слабая, и вера моя слаба!
— Ты первая, кто пришел сюда за помощью со времен твоего деда Константина, — жутковато растягивая губы, сказала железная статуя, и глаза ее полыхнули. — Не по обязанности, не во время празднества или чествования моего имени. Мы все очень горды, маленькая соколушка. Не говори никому, — приказал он, — каждый в свое время сам должен захотеть проделать этот путь.
И замер, ушел — я точно почувствовала, что нет больше его огня в храме.
Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. И когда я уже направилась на выход — опять скрипнула дверь подсобки, и оттуда вышел совсем молодой служитель. Заспанный, недоумевающий.
— Простите, — покаялся он, — что-то сморило меня. Могу я вам помочь, ваше высочество?
— Спасибо, — голос у меня был слабый, — я уже ухожу. А скажите, отец, где старый священник? Он точно служил в храме семь лет назад.
— Умер уж года два как, ваше высочество, — недоуменно ответил он.
Я кивнула, попрощалась и вышла, чувствуя спиной взгляд Красного воина. Он не помог, но дал мне надежду. Мы ведь всегда со всем справляемся, правда?
Профессор Тротт, вымотанный, как после дневного марафона, шагнул в свою гостиную из Зеркала и тут же накрыл себя щитами, присел, прикрыл глаза. В доме кто-то был, хотя его защита не среагировала. Мягко встряхнул кистью, отправляя в полет поисковые маячки, прикоснулся к полу, запуская волну электричества — она ушла в сторону кухни, и там, у двери, встала искрящейся стеной, наткнувшись на чужие щиты. Тут же дернулась следилка на запястье, и он выругался, уже понимая, кто пришел в гости.
— Тихо ты, параноик ненормальный, я это, — раздался голос Мартина с кухни. Макс досадливо поморщился, чувствуя, как от усталости дрожат руки, и пошел на голос друга. Блакориец пил молоко из его холодильника и мрачный взгляд хозяина дома встретил с извиняющейся ухмылкой.
— Какого черта ты тут забыл, Март? — раздраженно поинтересовался Тротт, ополаскивая руки и лицо над раковиной. — Дай сюда, — он отнял у блакорийца пакет молока, аккуратно налил в стакан и начал жадно пить. Мартин пригляделся, повел в его сторону рукой, сканируя.
— Ого, — сказал он с восхищением. — Это же где тебя так упахивают, Малыш? Кто этот злодей? У меня такое истощение было после памятного путешествия по борделям в Форштадте, — он хохотнул, — уработали меня девочки.
— Избавь меня от подробностей, — сухо отрезал Тротт. Налил себе еще молока. — Повторяю вопрос. Какого ты здесь делаешь? Это моя территория, и ты знаешь, что я терпеть не могу незваных гостей. И щиты мои не смей больше трогать, Март. Я серьезно, иначе покалечу.
— Ужасный Малыш, — глумливо поддразнил его непрошибаемый барон. — Гостей он незваных не терпит. Да ты и званых не очень, — Мартин увидел, как перекосило друга, и на всякий случай отступил назад, поднял руки. — Да не трогал я их… почти. Поигрался немного. Скучно было, пока тебя ждал, а на улице холодно и деревья твои явно меня на перегной пустить желают. Хочешь, покажу слабые места?
Макс допил молоко и с грохотом поставил стакан в раковину. Но тут же включил воду, чтобы помыть.
— Ладно, — неожиданно смирно сказал фон Съедентент, — ухожу.
И открыл Зеркало.
— Придурок, — пробурчал Тротт. — Что надо-то было?
— Что я слышу? Малыш дрогнул? — потешно изумился барон. Макс смотрел на него сухо, не мигая, и он посерьезнел и признался: — Посоветоваться пришел. Тебя не поймать. Где ты пропадаешь, что мобильник не ловит?
— Учусь, Кот. Тебе срочно? Переживешь, пока я приму душ?
— Переживу, — согласился Мартин весело. — Заодно за пивом схожу.
— Ужин принеси, — раздался голос инляндца уже из коридора. — Пусть от тебя хоть какая-то польза будет.
Макс успел и душ принять, и вколоть себе стимулятор. Тело стыдно болело, мышцы жгло, как будто каждую жилу растянули да еще и плеснули на нее легкой кислотой. Тренировки проходили почти ежедневно, поздним вечером, и он не мог отказаться от возможности учиться у мастера.
— Темнота — помощник учителя, — весело объяснил ему Четери. — Как только начнешь уверенно чувствовать себя ночью — днем тебя никто не одолеет.
Дракон словно и не уставал вовсе, и к концу уроков, когда у Тротта руки уже немели и пальцы едва удерживали оружие, начинал двигаться еще быстрее, оставляя в науку длинные порезы и уколы.