Но богиня не оставит дворец, упорно выполняя роль жены при тени мужа. Будет любоваться занавесями из северного сияния, играть с ночными духами, вечно алчущими тепла, наводить в замке уют, растить среди льдов и мрака вечнозеленые сады и ложиться спать на то самое ложе, с которого ушел он на последнюю битву с Красным. И раз за разом прокручивать в голове уже случившееся и грядущее. И спрашивать себя — все ли она успела сделать к этому моменту? Все ли нити выплести, все ли судьбы столкнуть, расплачиваясь пребыванием в страдающих человеческих телах? Не ошиблась ли где? Не оступилась ли?
Теперь все, или почти все, зависело от тех, к появлению которых она так долго шла. И если они ее подведут — времени ткать новый узор не останется.
Этой ночью в заснеженную долину меж трех дымящихся вулканов, расположенную на границе Блакории, Бермонта и Рудлога, прибыли шесть человек. Неподалеку остывали доставившие их сюда длинные снегоходы, а люди, укутанные в теплую одежду, развели высокий костер — один из них был магом, и снег, и отсутствие топлива не стали для него преградой, — и стояли вокруг, выжидая.
Старший из них, чуть сутуловатый, грузный, почти не двигался. Глаза его были закрыты, и он изредка поводил головой из стороны в сторону, словно прислушиваясь.
— Может ведь и не появиться сегодня? Или вдруг Брин не почует? — тихо спросил соседа один из собравшихся, самый молодой. Прошло уже семь часов с момента, когда они прибыли сюда, мороз все крепчал, да звезды медленно кружились в черном холодном небе. И все.
— Должен появиться, Дуглас, — не открывая глаз, проговорил старший, тот самый Брин. Говорил он терпеливо, словно повторял это уже много раз. — Связь сегодня крепче, чем когда-либо, и мы в самом геоактивном месте континента. Я почувствую истончение пространства, усиление связи с Черным. Ждите.
И они продолжали ждать. Топтались вокруг созданного костра, чтобы согреться, вглядывались в тревожные, красные лица друг друга, подсвеченные пламенем, негромко переговаривались. Вот и небо уже посерело, затем и солнце взошло, и совершило свой низкий путь по небу, и начал подходить к вечеру понедельник, и спускаться в долину сумерки, когда сутулый чародей вдруг повел носом и сорвавшимся голосом сказал:
— Есть! Справа, километрах в двух, начинается прорыв. Пошли!
Они не пошли — побежали за ним к вездеходам. Взревели аппараты, вызвав недовольное ворчание рыхлого снега на нижних склонах вулканов, и понеслись за указывающим путь Брином, а впереди, освещая путь, летел большой «светлячок», подогревая воздух и создавая тонкий коридор с туманными стенками.
Долетели за несколько минут — и спешились, наблюдая, как в серых сумерках раннего зимнего вечера оформляется и растет над толстым слоем снега крупный, в два человеческих роста, переливающийся шар перехода, заполненный клубящейся дымкой.
Было тихо. Только тяжелое дыхание приближающихся к пузырю людей да скрип подошв по плотному снегу нарушали эту тишину. Они подошли почти вплотную, когда шар чуть вытянулся, дрогнул и раскрылся огромным цветком, в котором продолжал стеной клубиться туман.
— Кровь, — торопливо потребовал старший, доставая из кармана маленький мешочек. Вытряхнул из него на ладонь камень, Лунный глаз, бывший недавно в коронационной подвеске королей Бермонта. Теперь, когда с него сняли серебро, выглядел он совсем непритязательно. Брин взял у одного из сообщников флакон с кровью Полины Рудлог, снял с него стазис — она оказалась еще теплой — и вылил на камень. В это же время самый молодой из них, Дуглас, морщась, резал себе запястье. И когда кровь потекла широкой лентой, щедро окропил ей Лунный глаз.
Кровь впиталась в камень мгновенно, практически полностью, он нагрелся, стал тяжелее, и собравшиеся отчетливо увидели исходящее от него темно-фиолетовое, почти багровое пульсирующее свечение. Такое иногда вспыхивает в небесах отголосками далеких страшных гроз. На лицах людей царил страх вперемешку с восхищением.
А пожилой Темный уже входил в зев открывшегося перехода. Встав вплотную к стене живого тумана, потрогал перегородку — она была упругой, пальцы не пропускала — и камнем, мокрым от крови, торопливо начал чертить на ней знак смерти, пустой шестиугольник. Линии вспыхивали призрачно-мертвенными всполохами, тянулись за рукой рисующего. Когда он закончил, знак продолжал светиться. И в центр его чародей приложил тяжелый горячий камень.
Знак налился чернотой, загудел — люди замерли в ожидании — но он полыхнул раз, другой и медленно истаял. И вслед за ним стал таять и пространственный «цветок», закрывая переход в нижний мир.
Старший повернулся к соратникам и мрачно качнул головой.
— Не вышло.
В наступившей отчаянной тишине вдруг захрипел и повалился на снег тот самый Дуглас, покатился, хватаясь за голову.
— Держите его! — крикнул старший. — Руки к земле прижмите!!!!!
На бедолагу накинулись, растянули его по снегу — он выгибался с нечеловеческой силой, глаза его светились зеленью, и вокруг тела, пульсируя, уплотнялась темная дымка. Главный торопливо расстегнул куртку, вынул из внутреннего кармана флакон — его он носил с собой постоянно, на всякий случай — и, разжав зубы воющему Темному, вылил ему в рот содержимое склянки. И нажал на кадык, чтобы не выплюнул, проглотил.
Тот подергался еще с минуту, но движения его становились вялыми, спокойными, и наконец он погрузился в сон без сна, потеряв сознание.
— У нас есть четыре часа, чтобы доставить его на территорию храма Триединого, — резко сообщил старший. — Кто-то еще не может справиться? Орин? Пробивает тех, кто сильнее, как ты?
— Я продержусь, — сказал тот, тяжело дыша. Их товарищи уже заводили вездеходы, двое тащили беспамятного Дугласа к транспорту. — Все же… ослабела грань, да?
— Я надеялся, что лопнет, — мрачно ответил сутулый. — Но сам видишь. Либо красная кровь четвертой принцессы оказалась недостаточно сильна, либо живую ее надо… в таком случае варианта два. Старшая Рудлог или третья. Королева под такой охраной, что не сдюжим.
— Либо нужно ослаблять королей, — настойчиво произнес Орин. — Как и говорил Людвиг Рибер. Если бы Бермонт уступил корону слабейшему, то сил того бы не хватило, чтобы держать землю так, как Бермонт. А теперь что?
— А теперь у нас нет выбора, — хмурясь, проговорил старший. — Приходится признавать, что и Рибер, и Соболевский были правы. Нужно убирать держателей тронов. Тогда переход не будет встречать сопротивления. И нужно пробовать повторить ритуал с более сильной кровью. До конца сезона есть еще время.
— А если дело в камне? — неуверенно спросил третий. — Если он потерял силу?
— Будем надеяться, не потерял, — хмуро сказал старший. — Ибо взять в жены кого-то из Рудлог куда труднее, чем получить их кровь. Ближе всех был Фабиус. Но и ему не повезло. Знали бы мы тогда, что подвеска и есть искомый камень! Семь лет в Рудлоге не было королевы, и не было драконов, которые добавили миру устойчивости. Но что теперь говорить.
Они погрузились на снегоходы и уехали, оставив за собой истоптанный снег и пятна крови на нем же.
Макс Тротт, аккуратно обрезающий зеленые крошечные шишки с прибывшей партии хвойного лапчатника, со стороны напоминал безумного садовника. В наушниках у него грохотал тяжелый рок, а выстроившиеся вокруг него горшки с маленькими елочками в стерильной лаборатории смотрелись диковато.
Его вдруг затрясло — и он метнулся к шкафчику с репеллентом, но не успел, рухнул на пол. Внутри взорвался ослепительный дикий голод, разрядами сбежавший по рукам — и он сквозь зеленоватый туман, застилающий глаза, отчетливо увидел, как растения на столе и на полу скукоживаются, мгновенно увядают и скручиваются, как сгоревшая бумага. Тело изгибалось, отказываясь подчиняться — инляндец, пытаясь справиться с заполняющей разум жадной силой, приложился затылком о пол. Боль отрезвила, позволила перехватить контроль, и Макс, тяжело дыша, на четвереньках дополз до шкафчика, распахнул дверцы, роняя содержимое, дотянулся до импликанта, набрал в него репеллент и проявитель. Рванул с плеч рубашку и трясущимися руками выбил защищающие знаки на обоих предплечьях.
Он еще долго сидел, прислонившись спиной к шкафу и приходя в себя. И только почувствовав, что отпустило, осторожно вышел в гостиную, сел на диван и зажал раскалывающуюся голову ладонями.
Тело было мокрым от напряжения и страха. Под пальцами было влажно. Наверное, разбил голову. Но сил не было даже посмотреть.
В шкафу, прямо рядом с репеллентом, он хранил яд, который мог убить его мгновенно. И, кажется, время пришло.
Потому что если бы это произошло, когда рядом были бы студенты — это означало бы смерть для них. А если бы рядом был Мартин? Или Алекс? Они бы, возможно, отбились. А вот Виктория — нет.
Он сидел, уставившись на дверь лаборатории, и собирался с духом. Когда-то ему казалось, что он легко сможет оградить мир от себя.
Сейчас же он понял, что отчаянно, до крика хочет жить. Учиться у Четери. Встречаться с друзьями. Заниматься делами. Открывать новое и быть на две головы выше остальных ученых в этой области. Учить увальней-студентов. Читать раздражающие лекции для глупых и бесперспективных первокурсников. И первокурсниц.
Он встал и, пошатываясь, пошел в лабораторию. Оглядел дело рук своих, поморщился. Открыл шкафчик и вбил на себя еще два знака — поверх недавних. Затем залечил разбитую голову, выпил, наверное, литра два молока и отправился к тому единственному, кто мог поставить ему мозги на место.
Четери был занят — решал какие-то городские дела, и Макс тихо присел на мозаичную лавку и терпеливо ждал, пока тот освободится. Выглянувшая во двор Светлана удивленно помахала ему рукой и знаками показала, что очень занята, и убежала.
Но через пару минут во двор вышла служанка с молоком, ароматным травяным чаем и скромными закусками. Выставила это все на столик перед ним, на плохом рудложском спросила, нужно ли господину