Королевская кровь. Книга 5 — страница 28 из 89

Макс-таки выругался и под довольный хохот друга отключился.


Первое, что увидел Тротт, выйдя во внутренний двор у дворца Владыки — это молодого йеллоувиньца, с изумительно каменным лицом прыгающего в сумерках туда-сюда через натянутую высоко, на уровне пояса, веревку. Сам Чет в сторону младшего ученика не смотрел. Мастер расположился на привычной уже скамье у фонтана.

Светы, на удивление, не было, зато рядом с Четери сидел второй мужчина. Тоже с ключом в красных волосах, но оттенок волос темнее, тоже высокий, гибкий и мощный. Но подбородок, плечи, руки чуть шире и взгляд спокойнее, чем у Чета, и лицо менее резкое, хотя такое же экзотическое — суженые кошачьи зеленые глаза, белая, почти перламутровая кожа, широкие и резкие скулы, орлиный нос с характерной горбинкой. Макс присмотрелся в спектре и чуть не присвистнул, забыв и о слабости, и о желанном сейчас молоке — силы у гостя было куда больше, чем у Четери, и била она ровно, как огромный фонтан. Тот самый Владыка Нории Валлерудиан, о котором говорил Чет?

— Нории, вот и мой ученик, — с усмешкой, но приветливо, сказал Четери. — Макс.

Дракон невиданной мощи оглядел инляндца с ног до головы, чуть нахмурился, кивнул.

— Черный?

— Учеников не по стихии выбирают, — с едва заметным предупреждением проговорил Четери.

— Твоя территория, тебе решать, — согласился Владыка. — Позволишь посмотреть?

— Даже поучаствовать, если захочешь, — Чет встал. Макс умывался, жадно глотал молоко из кувшина, чувствуя на себе задумчивый взгляд второго дракона. А Мастер жестом поманил к себе двух девушек, почтительно дожидающихся у дверей, ведущих во дворец.

— Начинайте.

Девушки уселись у кустов, покрытых ярко-белыми цветами, прямо на лазурную плитку двора. Достали инструменты — флейту и странные костяные пластинки, надеваемые на пальцы. И завели мелодию — сначала робко, тихо, а затем уже во всю мощь. Пластинки на пальцах отбивали быстрый ритм «тук-тук-тук-тук»— быстрее, чем стук сердца у бегущего человека, быстрее, чем стук копыт у несущегося жеребца, а флейта вела свою песню, соединяя удары в единую тропинку.

— Вей Ши, — окликнул Чет прыгающего, — слышишь ритм?

— Да, учитель, — отозвался тот, не останавливаясь. Говорил он с трудом.

— Рассчитывай прыжок на четыре. И делай сколько сможешь. На нас не отвлекайся. Заденешь веревку раньше, чем через три сотни прыжков — сам пойдешь на ворота. А оттуда снова прыгать.

— Да, учитель, — ровно — ну насколько мог — ответил внук императора. В глазах его горело упрямство.

— А твои методы не меняются, Мастер, — насмешливо заметил Нории.

— А зачем? — откликнулся Чет. — Если они работают?

Дракон повернулся к Максу. Тот уже снял рубашку, ботинки, разминался, крутя руками, поворачиваясь, наклоняясь. Во двор тихо пробралась Света, улыбнулась мужу, но не подошла. Села рядом с девушками — постеснялась потревожить Владыку?

— Восстановился? — В руках Четери появилось оружие. — Начнем. Доставай клинки. Слушай музыку. Ни на что не отвлекайся. Читай ритм. Вникнешь — мелодия всегда останется с тобой.

Тук-тук-тук-тук. Лейся, музыка, лейся. Свисти, сталь, свисти. Опять ты смотришь в глаза смерти и опять внутри страх смешивается с безумным, бесконечным восторгом боя.

— Хорошо. Быстрее!

Тук-тук-тук. Флейта как волшебная нить несет тебя над землей, и тело становится гибким, быстрым, и руки удлиняются до острия клинков.

— Хорошо. Еще быстрее. Следи за левой рукой. Пока слабая.

Тук-тук-тук-тук. К сухому щелканью пластин присоединяется новый звук — краем глаза ты видишь, как Светлана начинает отбивать в ладоши тот же быстрый ритм, что сопровождает тебя уже минуты или часы.

— Не отвлекаться!

Звенят клинки, поет флейта, и опять исчезает мир вокруг, и время пропадает, останавливается, словно наблюдая за боем. Ритм не ускоряется — ускоряешься ты, до грани, до боли, когда каждый поворот и прыжок грозит порвать мышцы, когда рукояти в ладонях почти раскаляются, а вибрация от ударов пронизывает все тело. Учитель смеется и наступает вихрем, и ты отступаешь — но держишься.

Сбоку полыхает серебристая гладь Зеркала и ты на мгновение, на какую-то долю секунды отмечаешь это взглядом — и сбиваешься, и по спине плещет болью, вокруг разлетаются брызги крови и лезвия клинков противника окрашиваются красным. И ты падаешь на колени. Флейта жалобно стонет и замолкает.

— Твою мать! — потрясенно говорит вышедший из Зеркала, бледный в синеву Мартин и несется к тебе.

— Стоять! — жестко рявкает Чет, ты умоляюще глядишь на друга, и Март словно на стену натыкается. — Убью! Поднимайся! — это уже тебе. — Вставай, щенок! Я кому сказал не отвлекаться? Вставай! — дракон обидно, плашмя — как кнутом — вытягивает тебя клинком по спине, прямо поверх раны. — Я не закончил. Вставай! Бейся с рассеченными мышцами, с потрохами наружу! Пока жив, бейся! Ну?

Не пошевелиться, и он разочарованно обходит вокруг и отворачивается. Март глядит на тебя и одними губами спрашивает — «помочь?».

И ты качаешь головой, отстраняясь от боли, и встаешь, чувствуя, как по спине течет твоя кровь и рану дергает, словно припекает каленым железом.

— Хорррошо, — рычит Мастер, склонив голову, и снова прыгает к тебе, поворачиваясь на лету. В тишине, наполненной звоном и свистом стали, вдруг отчетливо снова начинают звучать быстрые хлопки — это Светлана робко заводит ритм. К ней неуверенно присоединяются пластины, и, наконец, вступает флейта. Но тебе уже это не важно — важно не оступиться, не упасть снова, не увидеть презрения во взгляде учителя. Кажется, ты истекаешь кровью — немеют руки, голова начинает кружиться и темнеет в глазах — а дракон все не останавливается. И когда уже смиряешься с тем, что умрешь сегодня — все вдруг становится отчетливым и цельным, все приобретает резкость, а в душе воцаряется безразличие ко всему, что было и что будет — кроме одного боя. Мастер скалится и смеется, и глаза его горят красным безумием, Светлана хлопает, и в хлопках этих слышны отчаяние и мольба — а твои глаза выхватывают удивительный белый цветок на ослепительно-зеленом фоне, и ты почти чувствуешь его запах — и падаешь в темноту, отбив один из страшных ударов.

Макс очнулся от вкуса сладкого молока на губах. Четери держал его голову на коленях, чуть приподняв, и лил тонкой струйкой молоко в рот — оно проливалось мимо, смешивалось с кровью, стекало на лазурную плитку. Спину саднило, но боль, скорее, была фантомной. А вот слабость — настоящей.

— Хорошо, — сказал Мастер ласково и гордо. — Ты лучший. Так быстро, как ты, никто не обучался. Запомни состояние последних минут, так нужно биться всегда. Но если зазнаешься и начнешь ошибаться — высеку.

— Ожил? — раздался рядом встревоженный голос Мартина. Друг присел на корточки — он был непривычно серьезен. Взгляд его то и дело останавливался на плечах инляндца. — Я думал, все. Придется мстить. Этот дракон не родственник ли нашего Алмазыча? Методы похожи.

Макс криво усмехнулся и сел. Сам взял кувшин с молоком и почти с рычанием начал пить.

Март со вздохом встал, покаянно покачался с носка на пятку.

— Извини, что отвлек. Я не должен был приходить. И вы извините, Четери.

— Пришел и пришел, — отозвался дракон, аккуратно проведший рукой по спине Тротта — тот дернулся, почувствовав вливающуюся в него энергию, заскрипел зубами. — Будешь моим гостем. Зато ученику урок. Все видеть, ни на что не отвлекаться.

Март помолчал.

— Меня не возьмете учиться?

— Нет, — строго ответил Четери. — Ты не гибкий, у тебя немного вывернута правая нога, и ты слишком тяжело дышишь. И, самое главное, твое призвание защищать, а не атаковать.

Он еще что-то говорил, а Макс пил и оглядывал двор, освещенный тусклым полумесяцем. У натянутой веревки никого не было — зато в темноте на воротах маячила фигура йеллоувиньца. Света уже сидела на скамье рядом с Владыкой Нории, о чем-то с ним говорила и старалась не слишком часто поглядывать в их сторону. Слуги у второй скамьи накрывали стол, и до тошноты остро пахло едой.

— Но смотреть можно? — уточнил Мартин. — И повторять? Хоть с палкой?

— Смотреть я никому не запрещаю, — Четери встал. — И палку можешь выбрать любую. Обмойся, Макс. Будем ужинать.

Дракон похлопал его по плечу и отошел к Нории и Свете. Тротт молча поднялся, так же молча протянул блакорийцу ополовиненный кувшин с молоком. Тот схватил его с жадностью, выпил, и затем стоял, недоверчиво разглядывая друга, пока служанки лили на него воду, вытирали.

— Какой сервис, — одна из девушек взмахнула ресницами, и барон ослепительно улыбнулся, подмигнул. И все же не выдержал. — Макс. А когда это ты тело успел расписать?

— Опыты на себе ставил, — буркнул Тротт. — И ставлю. По автощитам с природными компонентами. Чтобы была минимальная защита даже когда нет сил.

— Угу, — странным тоном протянул Март, проводил отошедших служанок теплым и оценивающим взглядом. — Понятно. Не слишком ли… здесь все жестко, Макс? Стоит оно того?

— Да, — ровно отозвался Тротт, надевая рубашку.

— Ты извини, — повторил блакориец. — Я сплоховал.

Он хмуро проследил, как скрываются под тонким хлопком знаки. Открыл было рот, чтобы еще что-то спросить, но его отвлек шум крыльев — фон Съедентент задрал голову и с восхищением стал наблюдать за кружащимся, спускающимся во двор драконом.

Вскоре к скамье, где сидел Владыка, подошел еще один красноволосый мужчина, что-то коротко сказал. До друзей, присевших у фонтана, донесся приглушенный разговор.

— Мне надо лететь, Чет.

— Останься на ужин, — в голосе Мастера настойчивость.

— Нет. Письмо. От нее. Надо лететь.

Чет вздохнул как-то тяжело и кивнул. Подождал, пока Владыка отойдет, обернулся к магам, поманил рукой.

Уже когда они рассаживались, над ними взмыл ввысь огромный белый дракон.

А ужин прошел прекрасно. Март все недоверчиво косился то на молчаливого Макса, то на вернувшегося в шутливое состояние Четери — будто не он с час назад остановил его одним взглядом. И ведь правда убил бы. Но постепенно расслабился, втянулся в разговор — расспрашивал про Пески, про город, просил разрешения пройтись по нему в следующий раз — и Четери охотно отвечал, соглашался, хохотал над его шутками. Света льнула к мужу, как веточка и мягко поглядывала на Тротта — и к удивлению Мартина, друг общался с ней вполне доброжелательно. «С другой стороны, — размышлял блакориец, ухмыляясь, — ляпнешь что-нибудь про место женщины — и тебя нарежут на отбивные.»