— А мы ему не скажем? — предложил Ипполит.
— Сам узнает, — отмахнулся Аристарх. — Вон, спускается уже. Почуял неладное. Боевик хренов. Ты что делаешь?
— Помочь хочу, — огрызнулся Ипполит. — Хоть немного контроль ей вернуть. Сорвет, конечно, но вдруг справится? Счааас… из зала энергии зачерпну… Не лезь под руку!
— Да у тебя и рук-то как таковых нет, — философски заметил соучастник преступления. — Мне что делать?
— Данилыч наш далеко?
— Да на втором этаже уже.
— Быстрый, паразит. Открой Зеркало. Я увидел, где ее дом. Ну, помоги ей Боги…
Александр Свидерский торопливо обошел первый этаж. Поинтересовался у каменов, что за перебой в привычном стихийном фоне здания был недавно.
— А это Арик чихнул, — глумливо сказал Ипполит. — Скажи спасибо, что Университет на воздух не взлетел. Вот не моют нас, Александрушко, ноздри не чистят — того и гляди, катаклизма случится.
— Распоряжусь, — коротко ответил Свидерский и с сомнением посмотрел на каменов. Но те глядели честно и немного недоуменно.
Он открыл Зеркало и вернулся к себе в кабинет. Деканы уже разошлись. Катерина тоже ушла — и как-то ему было тревожно и очень не по себе. Он вышел в приемную, выглянул в окно и нахмурился. Ее машина была на парковке. Набрал ее номер. Но телефон не отвечал.
Он уже закрывал кабинет изнутри, собираясь уйти домой, когда зазвонил его телефон. Катя?
Но это была не она.
— Александр Данилович, доброго вам вечера, — прозвучал в трубке чуть надтреснутый голос нотариуса Синеусова. Усы у него действительно были примечательные — седые, пышные, и во время разговора он любовно оглаживал их, покручивал. Алекс вел с конторой Синеусовых дела с давних-давних времен, еще когда дед нынешнего нотариуса там командовал.
— Доброго, Семен Карлович, — ответил Алекс. — У вас какое-то дело?
— Да… — старик смущенно покряхтел. — Вы знаете, Александр Данилович, как мы вас уважаем, и как благодарны всей семьей, что вы пользуетесь нашими услугами. И на помощь вы всегда к нам приходили… Да вот приходится мне ради вас преступать через честь профессии. Но как же иначе…
— Что-то важное? — спросил Александр терпеливо.
— Да… — снова протянул старый нотариус. — Вы уж не сдавайте меня, Александр Данилович. Но дело вас касается. Сегодня нас вызывала клиентка, герцогиня Симонова. — Алекс насторожился. — Дело-то деликатнейшее. Ээээх… вот. Потребовала заверить ее заявление об опекунстве. Вы, дражайший Александр Данилович, назначены одним из двух опекунов над ее детьми, на случай, если с герцогиней что-то случится. Хочу сказать, что хоть она была явно взбудоражена, но совершенно точно в здравом уме. С поверенными подписали, все как положено…
— Спасибо, Семен Карлович, — медленно сказал Свидерский. — Спасибо, что не промолчали. А второй опекун кто?
— Ээээ, — расстроенно пробормотал Синеусов, — и так много сказал, Александр Данилович. Могу лишь намекнуть, что особа, очень к трону приближенная. А кто, не могу, сами понимаете…
— Да, — проговорил Алекс. — Спасибо, Семен Карлович. Доброго вам вечера.
Он положил трубку на стол и крутанул ее, задумчиво наблюдая за движением, тронул пальцем не замеченное во время уборки, уже высохшее пятнышко от кофе. Если женщина почти две недели от тебя держится на расстоянии и прямо дает понять, что твое внимание ее тревожит, а затем вдруг меняет отношение и фактически настаивает на близости — то что можно подумать? Особенно если врет про свое «захотела». Можно, конечно, предположить, что она вспыхнула внезапной любовью или решила так отвлечься. Точнее, можно было бы так решить, если бы ему было двадцать лет. Но вывод один — ей что-то от него надо. И это опекунство радужных мыслей никак не прибавляет. Решила свести счеты с жизнью и таким образом привязать его, чтобы заботился о детях? Но почему его? Он ей не друг, фактически незнакомый человек, да и любовником, если бы не ее каприз, мог бы не стать. Да, красивая женщина. Да, приятно смотреть — и представлять, какова она будет под тобой. Но он легко бы обошелся без этого.
А теперь, как ни крути, она в его зоне ответственности.
Он усмехнулся. Темная, с холодной, обостряющей все чувства аурой. Надломленная, очевидно, многое скрывающая, не переставшая быть опасной. Вполне возможно, подосланная теми же, кто надоумил юных демонят подпитаться от ректора университета и выжидающая, чтобы завоевать его доверие. Вызвавшая-таки сегодня в нем желание решать ее проблемы просто потому что откровенно, не обманывая, нуждалась в нем — да и мог бы он теперь ее оттолкнуть? Чтобы сломать ее окончательно?
Темная. В его зоне ответственности.
Так и есть.
Он поколебался, но набрал номер начальника разведуправления.
— Тандаджи, слушаю.
— Господин Тандаджи, я не отниму много времени. Мне опять нужно ваше содействие.
— Касательно чего, Александр Данилович?
— Вы ведь следите за Катериной Симоновой, полковник?
— Да, — сухо отозвался Тандаджи. — Какие-то проблемы? Если это касается ее высочества Марины Рудлог…
— Не думаю, — Алекс встал, прошелся по кабинету. Не мог он долго сидеть на месте. — Скорее, меня беспокоит ее состояние. Это не вопрос первостепенной важности, но я буду благодарен, если вы поинтересуетесь у наблюдающих, не происходило ли за последнюю неделю-две чего-то необычного.
— Мне бы доложили, — недовольно сказал тидусс.
— И все же, — настойчиво произнес Александр, — я прошу вас помочь мне.
— Личная заинтересованность, господин Свидерский? — небрежно вопросил Тандаджи.
— Пусть будет так, — покладисто согласился ректор магуниверситета. Тидусс, которому до всего было дело, хмыкнул.
— Ждите. Скоро перезвоню.
И положил трубку.
Александр снова набрал Катю. Телефон она по-прежнему не брала. Может она там уже вены режет?
«Или в ванной и не слышит звонков. Или играет с детьми. Или ужинает».
Тандаджи перезвонил через три минуты.
— Ничего странного, Александр Данилович. Ходит на работу, вечера проводит дома, за исключением вчерашнего дня… и ночи, — добавил он с едва заметной иронией. — Единственное, что может насторожить — наш человек в ее доме утверждает, что два дня назад герцогиня внезапно решила отправить детей с няней в санаторий. Слуги удивлены, так как няня уехала за детьми в сад, ни слова не сказав, и обратно уже не вернулась, а вечером хозяйка объяснила, что они на отдыхе. Но ее светлость склонна к перемене настроения и некоторой истеричности, поэтому пообсуждали и затихли. Это все.
— Благодарю, полковник.
— Обращайтесь, — с ледяным радушием ответил Тандаджи и отключился. А Алекс остановился у окна и покачал головой.
Когда она говорила, что не может остаться из-за детей — их уже не было дома. Катя, Катя, откуда ты взялась на мою голову?
Перед тем, как открыть к ней Зеркало, Алекс набрал ее еще раз. И уже готовился отключиться, когда трубку взяли.
— Да, — раздался в телефоне хриплый и какой-то растерянный голос Симоновой.
— Катерина Степановна, — позвал он, — вы дома?
— Да, — повторила она с удивлением.
— Почему не берешь трубку?
Она вздохнула.
— Я… заснула. И еще посплю. Чувствую себя слабой.
— Твоя машина у университета.
— Я вызвала такси… поняла, что не в силах сесть за руль. Устала днем… с тобой. Сплю.
Говорила она словно через силу, и ему все происходящее совершенно перестало нравиться.
— Я зайду сейчас к тебе.
— Нет, Саш, — жалобно и хрипло попросила она, — не надо. Не хочу тебя сейчас видеть. Мне надо побыть одной. Завтра увидишь меня. И на выходных… отвези меня на море, Саш. В Эмираты. Желаю побыть дорогой любовницей. Буду выполнять твои прихоти. Все прихоти, Саш, — он с усмешкой почувствовал, как его кольнуло возбуждением. — А ты мои. Да?
— Да, — сказал он, сам себе удивляясь — смесь жалости, настороженности и вожделения была довольно свежим ощущением. — Куда-то конкретно хочешь?
— В один отель… вспомню адрес, скажу. Если не передумаю. Может ночью позвоню… если захочу тебя.
— Звони, — согласился он. — И, Кать. Послушай меня внимательно. Если тебе нужна помощь. Любая помощь, понятно? Ты обратишься ко мне. Ты услышала меня? Катюш?
— Да, — проговорила Катерина.
— Хорошо. Следующий вопрос. Тебе нужна сейчас помощь? Для меня почти нет невозможного, Кать.
Она помолчала и судорожно вздохнула.
— Нет, Саш. До завтра.
Он отнял от уха затихший телефон. Перемены настроения, все эти непонятки и странности, притягивания-отталкивания, должны были его раздражать. Но любопытство — куда же это она его тянет — перевешивало все. Что же, подождем завтра.
Екатерина Симонова выронила телефон и ошалело потрясла головой. Несколько минут назад она очнулась от звонка, достала трубку, ответила на автомате. А сейчас приходила в себя.
В комнате было темно, но видела она все отчетливо, объемно. А зрение работало необычно — все предметы вокруг казались вылепленными из оттенков тьмы. Катерина лежала на кровати, в своем пальто, в сапогах, с сумкой на локте, и совершенно не помнила, как она сюда попала. Зато помнила жадно заполняющую ее энергию. Сила и сейчас была с ней, но Катя могла двигаться, могла управлять собой — потерянный у стены Университета контроль, слава богам, вернулся. Она приподнялась, встала и покачнулась — ноги не держали и кружилась голова. Испугалась, ухватилась за тумбочку — и та посыпалась под ее пальцами трухой. Страшно стало до безумия, и герцогиня отдернула руки, отряхнула с них древесный прах.
Что же она наделала?
Ручка двери, ведущей в ванную, от касания покрылась пятнами ржавчины, и Катерина быстро толкнула дверь локтем. И уставилась на свое отражение. Белое лицо. Черные волосы. И светящиеся ядовитой зеленью глаза.
Пресвятые боги, Великая Мать, что же она наделала?
Она, зажав пальцами ткань пальто — рукав стал расползаться — повернула кран и протянула под воду дрожащие руки. И зашипела от облегчения — с потоком воды уходила избыточная энергия, глаза тускнели. Но внутри слабо, тихо, заворочался голод.