Заговорщики спешно и довольно слаженно организовывали оборону, но мы были закрыты под начавшим сжиматься щитом, как насекомые в банке. Жри не хочу. Несколько стрекоз бились о купол, как бабочки, другие приземлились на снег и крутились — не нравился им холод, ой, не нравился. Но остальные кидались на людей, и чем больше те колдовали, тем яростнее, казалось, атакуют их. Я чувствовала, как у меня позорно стучат зубы, и снова я застыла, не в силах пошевелиться, окаменев от страха. Внизу живота сжимался горячий ком, и руки немели, и виски начало разрывать болью.
— Спрячьтесь между снегоходами, — коротко приказал Львовский и понесся к своим, на бегу создавая перед собой стену из ледяных лезвий. Я, еле шевеля ногами, послушно нырнула куда сказали, закрыла голову руками, согнулась, слушая крики, грохот, гул. Только бы не заметили!
Я почувствовала опасность раньше, чем увидела, вжалась в землю сильнее — что-то чиркнуло по снегоходу, распороло мне куртку — я подняла глаза и завизжала, наблюдая, как одна из «стрекоз» разворачивается в воздухе и несется прямо на меня. Горячий ком под пупком полыхнул огнем по телу, виски взорвались болью, я подняла руки в попытке закрыться — и с изумлением увидела, как белеют и взрываются отвратительные глаза насекомого, как прямо в полете оно обугливается, теряет крылья — и вспыхивает. Я только успела присесть, как оно пронеслось прямо надо мной и рухнуло, заскребло лапами.
Посмотрела на свои ладони. Аккуратно и заторможенно прикоснулась языком. Холодные.
— Марина!
Я обернулась — и за краем щита увидела группу людей. И среди них Мартина. Очень злого Мартина. Он что-то творил с щитом, и тот дрожал, высвечивался сегментами — но пока держался. Но сейчас блакориец смотрел на меня, и лицо его не предвещало ничего хорошего.
Да какая разница? Я всхлипнула и побежала к нему, увязая в снегу и ежесекундно оглядываясь. За моей спиной разворачивалась настоящая бойня — снежная взвесь стояла в воздухе пополам с розовым крошевом, и я не сразу сообразила, что это кровь. «Стрекозы» пикировали на группу людей, как стервятники — и я пригнулась, отвернулась и побежала быстрее.
— Ложись! — заорал Мартин.
Я упала на снег, перекатилась на спину и засипела сорванным от ужаса горлом — на меня пикировали еще две твари. И в этот момент раздался чистейший хрустальный звон — лопнул щит, и от оглушительной вибрации повалились на землю и летучие чудовища, и люди. Снег взметнулся вверх, одна из «стрекоз» упала, превратившись в глыбу льда… что-то кричал Март… а вторая «стрекоза» до обидного деловито зацепила меня крюком на лапе и полетела прочь, набирая высоту.
Мне показалось, что с меня сейчас сорвут кожу. Стрекоза проткнула куртку, задев мой бок, и я выгибалась и плакала от боли, беспорядочно дергая руками и ногами. Над моим лицом, в каких-то двух метрах, двигались чудовищные челюсти.
Куртка, натянувшись, душила меня, и я извернулась, рыдая от боли в боку, и исхитрилась-таки ухватиться за сегментарную лапу рукой, чтобы хоть как-то уменьшить вес.
Но это меня не спасло. Тонкая нога «стрекозы» просто рассыпалась пеплом в том месте, где я обхватила ее, и я полетела головой вниз.
Прямо в пылающий поток лавы.
«Боги, отец, помоги!»
Я завизжала, чувствуя жар от огненной реки, и закрылась рукой. И зависла сантиметрах в пяти от сероватой, стреляющей алыми язычками крови земли.
Из лавы медленно поднималась полупрозрачная упругая спина — и я поднималась вместе с ней, открывая и закрывая рот от ужаса, как рыба. Как я не потеряла сознание, не знаю.
А тот, кто спас меня, приобретал все более узнаваемые очертания — меня держал на своей спине огромный огненный бык, с широко расставленными рогами и белыми глазами. Языки пламени плясали, прыгали вокруг — но я ощущала их ласковой щекоткой. Ухватилась за пылающие рога, прижалась к огненному духу, стараясь не соскользнуть — чистый огонь нас не трогал, но, боюсь, с лавой моя младшая кровь бы не справилась.
Бык гудел, как гудит сильное пламя в печи, ступал аккуратно — за ним поднимались красные фонтанчики лавы, рассыпались вязкими плевками. На мне горела и плавилась одежда, коже было горячо, но не больно — а я пошевелиться боялась. Но все же отодрала от себя запекшуюся крючковатую лапу — из бока под ребрами мгновенно хлынула кровь и почернела, сворачиваясь от жара. Я стонала сквозь зубы. Непередаваемое ощущение, когда видишь, как на твоей коже вскипает и оседает черной сажей пластик. Наконец, огненный дух вышел из алого потока, пошел по тающему снегу, поднимая клубы пара и тяжело вздыхая, уменьшаясь и становясь менее плотным прямо на глазах.
— Не губи себя, — прошептала я в его жесткую гриву, — отпусти, иди обратно.
Бык встал на колени — огонь его стал почти прозрачным — подождал, пока я спрыгну в холодный снег — на мне остались дотлевающие лохмотья на плечах… — и одним прыжком вернулся обратно в поток.
А я осталась на морозе, одетая только в черную жирную сажу. Мимо с шипением и треском текла река лавы, а внизу, в долине, гремело сражение. Я сжала переноску — она откликнулась покалыванием в ладони… и не сработала. Не успела я подумать, что делать дальше, и даже с места шагнуть, как рядом открылось угрожающе изгибающееся Зеркало, оттуда выскочил взъерошенный Мартин. Подбежал ко мне, схватил за плечи, потряс хорошенько — я вскрикнула от боли.
— Потом поговорим, — рявкнул он и вдруг прижал меня к себе и с суровой нежностью поцеловал в краешек губ, измазавшись в саже.
— Жива, дурочка, жива!
Я зашипела.
— Мартин! Бок!
Он мельком глянул туда, провел рукой и начал снимать с себя куртку.
— Ничего страшного. Сразу к виталистам, Марин!
Накинул мне на плечи одежду, что-то поколдовал с Зеркалом — по лицу блакорийца катились капли пота, переход то выравнивался, то снова начинал дрожать и изгибаться, и мне, честно скажу, страшновато было заходить туда.
— Марш! — он подтолкнул меня в спину. — Я не пойду, буду стабилизировать отсюда. Быстро, Марин!
Я, прихрамывая и на ходу застегивая куртку (она едва-едва прикрывала ягодицы) шагнула в Зеркало. И через несколько мгновений головокружения вышла в своих покоях. Таких тихих и спокойных, что после грохота и рева в горах это показалось почти невыносимым.
Переступила грязными замерзшими ногами, заторможенно погладила зашедшегося лаем Бобби, оставляя на его палевой шерсти черные следы, оглядела окружающее великолепие. На стене размеренно и умиротворяюще тикали часы, показывая без тринадцати девять утра.
Всего полночи прошло с тех пор, как я ушла отсюда. Не верится. Кажется, пролетела целая жизнь.
Пес со скулежом тыкался мне в ладонь, затем подбежал к подарку Марта, огромному медведю, лег меж плюшевых лап кверху пузом и призывно задергал ногами. Я подняла взгляд. Игрушечный мишка укоризненно смотрел на меня черными глазами, а его улыбка казалась немного зловещей. Горло сжалось.
«Тебе надо сообщить, что ты дома. Тебе надо сказать родным, что…»
…Я вспомнила чудовищ, лавовый поток и умирающих магов, осознала, что Мартин остался там, и неизвестно, что с ним будет — и тут меня накрыло истерикой и я скорчилась там же, на полу, даже не плача — пытаясь восстановить дыхание и изгибаясь от боли в груди, спазмов в горле и судорог в мышцах.
Каким-то чудом через десяток минут я доползла до душа, врубила горячую воду и зарыдала уже там, умоляя всех богов, чтобы лучший мужчина в мире остался жив.
Макс Тротт словно плыл в вязком тумане, и сосредоточился только на том, чтобы размеренно, ритмично дышать.
Вдох-выдох. Вдох.
«Все дело в воле. Ты всегда сможешь остановить себя».
Руки сами выплетали боевые заклинания, но основная часть его резерва шла сейчас на удержание щитов. Глаза едва различали людей и носящихся над ними, атакующих чудовищ. Рваная дыра пространственного перехода пульсировала чуть в стороне, дышала холодом и пустотой. И знакомой, необходимой темной энергией. Совсем чуть-чуть, будто дыхание Черного едва просачивалось сюда.
Если бы не люди, можно было бы накрыть все здесь огненным столбом и уничтожить «стрекоз» одним махом. Это было необходимо, пока чудовища не разлетелись по окрестным поселениям. Поэтому-то и пришлось вступать в бой.
На крошечном пятачке шла настоящая рубка. Люди не могли уйти отсюда — мало кто способен открыть Зеркало, когда вокруг безумствуют стихии и силы природы. Да и на это просто не было времени. Озверевшие от обилия стихийной силы раньяры — так назывались «стрекозы» в нижнем мире — атаковали магов. Раньяры, как и тха-охонги, были тварями полумагическими, и ничего слаще мяса, начиненного силой, для них не было. Голод перебивал инстинкт самосохранения, и десятки иномирских насекомых снова и снова кидались вниз, получали отпор — или выхватывали кого-то и дрались за разодранное уже тело в воздухе, и кровавая морось лилась сверху на щиты защищающихся людей.
Эта первобытная беспощадность сплотила всех — и темных, потерявших уже с десяток товарищей, и боевых магов из ведомства Тандаджи, и их четверку. Точнее, тройку — Март ушел за своей принцессой.
Макс бил, прикрывая Викторию, которая двигалась неподалеку и с удивительной силой накрывала рвущихся к ней стрекоз стазисом. Краем глаза Тротт видел Алекса, орудующего своей цепью так быстро, что видны были только светящиеся смазанные полукруги — его зачарованное оружие вытягивалось на десятки метров и разрубало тварей, как бумажных. Во рту пересохло — но Тротт дрался. И дышал.
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Он видел не только людей и чудовищ — но и завораживающее, манящее буйство стихий, такое сытное, такое полноводное. Впитай все это — и станешь мощнейшим в мире. Уймешь дикий голод, что грызет изнутри так, что внутренности скручивает болью.
— Да что с тобой такое? — крикнул появившийся из Зеркала Мартин, когда спикировавшая «стрекоза» едва не ухватила Макса — в последний момент он снес ее Тараном, едва не задев соратников. — Не выспался?