— Ты даже не подумала зайти и сказать, что все в порядке, — сквозь слезы, очень зло произнесла Василина.
Я села на кровать и обхватила голову руками. В боку разгорался пожар.
— Ты подставила всех нас. Нарушила свое слово.
— Вась, я… Прости.
— Детский лепет! — крикнула она и глубоко вздохнула, чтобы остановить рыдания. Вот от кого я не ожидала. Стоящая рядом Ани смотрела так, что хотелось спрятаться, но именно от нее я ждала разноса.
— Детский лепет, — повторила Василина твердо. — Как ты могла, Марина? Как ты могла? Как теперь доверять тебе? Ты поставила под удар не только себя, но и всю семью!!! Я думала, что в твоей голове есть хотя бы немного ответственности!
Она сжимала кулаки и повышала голос, а я нехотя косилась на нее. Сказать, что ранена — точно убьют.
— С этого дня, — сказала она яростно, — никакой работы. Никаких выездов. Ты сидишь во дворце до тех пор, пока мы не будем уверены, что ситуация с Темными решилась. И видят боги, если мне понадобится запереть тебя в камере, я это сделаю! В твоей голове больше глупости, чем у Каролины!
Я начала злиться.
— Ты забыла, что я не маленькая девочка, чтобы ставить меня в угол, Вась, — очень четко проговорила я.
— Я, — жутким тоном ответила она, — имею право решать, что ты можешь, а что нет, Марина.
— Не имеешь, — голос мой сипел и срывался. — Ани оговаривала, что мы можем жить как хотим.
Василина как-то нехорошо сощурилась — но тут Ангелина взяла ее за руку. И шагнула ко мне. Я едва удержалась, чтобы не поежиться от светлого взгляда ее ледяных глаз. Она подавляла, несмотря на то, что была меньше меня.
— Я, — проговорила она с таким презрением, что мне захотелось орать и кусаться, — крайне разочарована в тебе, Марина. И я поддержу Василину.
Я начала задыхаться. Вскочила, забыв про боль и пережитый страх. Меня под домашний арест?
— Мне двадцать три года, — рявкнула я, — и пока за эти годы семья не давала мне ничего кроме понимания, что я у вас кривое колесо! Я с шестнадцати лет зарабатываю себе на жизнь и мне нахрен не нужен ни этот статус, ни ваша опека! Идите к черту, сестрички! Вы даже не дали мне объясниться!
— Марина. Закрой рот, — сухо процедила Ани.
— А то что? — внятно и с вызовом спросила я и увидела, как она дернула рукой, словно сейчас снова влепит мне пощечину.
Воздух похолодел.
— Катя — одна, ей никто не пришел на помощь, — я попыталась дышать глубоко, потому что просились уже на язык слова, которых мне не простят. Рана стреляла болью. — Я не могла ее оставить. Да как же вы не понимаете! Я бы не простила себе, если б ее убили!!!
— Катя — не член семьи, — тяжело проговорила Ани. Она даже отошла на несколько шагов — тоже боролась со своими искушениями. — А ты — не боец и не спецназовец, и можешь только помешать в таких ситуациях. Ты ответственна перед семьей, перед страной, перед нашими предками. И в таких случаях приходится принимать нелегкие решения. И да, — она повысила голос — и он сорвался в конце, — нести ответственность за последствия этих решений всю жизнь! Всю жизнь, Мари, — добавила она убежденно. — Василина этим занимается каждый день, от ее решений каждый день зависят жизни людей! А ты — разве ты настолько глупа, чтобы не понимать этого? Или Катерина для тебя ближе родных? Я не понимаю этого, не понимаю!!!
— Почему мне нужно делать выбор? — спросила я дрожащим голосом. То ли от холода, то ли от потери крови, меня начало трясти.
— Ты представляешь, что было бы с нами, если бы тебя убили? — тихо и страшно спросила Василина. Она уже не плакала — стояла неестественно ровно, кусая губы и обхватив себя руками. — А если бы они начали шантажировать меня тобой? Поставили бы перед выбором — трон или ты?
— Ну надо же принимать нелегкие решения, — едко сказала я, — пришлось бы выбрать трон. Ты бы поплакала немного, конечно, но что делать…
Я увидела только как Вася расширила посветлевшие глаза, как-то судорожно вздохнула, побелела, махнула ладонью — и меня унесло к стене, впечатав в камень. От шока и боли сознание начало уплывать, и я перестала видеть — только слышала глухие отдаляющиеся голоса.
— Боги, боги, Марина!!! Я не хотела! Марина!!! — отчаянный голос Василины.
— Она ранена, Вась. Смотри. Осторожнее.
— Ани, я не хотела, не хотела! — рыдания и какой-то жуткий сип. Руки, трясущие меня, прижимающие к теплому телу.
— Я зову врачей. Успокойся. Успокойся, Вась.
Старшая сестра как всегда собрана.
— Ненавижу ее! Боги, как я ее ненавижу! Я поседела за эту ночь!!! Мариша, Мариша, — рыдания, укачивания, — милая, прости… я так за тебя волновалась! Какая же ты дура! Как мне хочется тебя убить! Мариша… сестренка… малышка моя…
Я хочу сказать, как мне горько и обидно, но вместо этого изо рта течет слюна, и я захлебываюсь кашлем и хриплю. Венценосная сестричка что-то выговаривает мне, причитает, качает — долго, больно — затем меня куда-то несут. Открывают веки, светят в глаза. Белый человек, стоящий надо мной, похож на смерть, только у смерти не может быть такого встревоженного лица.
— В операционную!
Бок жжет — его стерилизуют, вена ноет — в ней игла. Анестезия, но я все чувствую. Как меня чистят, как шьют. Боль бесконечна — а у меня перед глазами сотни чудовищ, странные высокие леса с огромными деревьями, две луны на небе и Алинка с повисшими черными крыльями на руках у какого-то мужчины. У меня перед глазами Вася, поднимающаяся из лавы и взрезающая себе вены. Ангелина, парящая птицей над горячим песком, и волна огня, расходящаяся от нее. Высокий красноволосый мужчина, идущий к ней сквозь этот огонь — его кожа покрывается ожогами, его волосы сгорают в пламени. Что это? Страхи, метафоры, картины будущего или прошлого?
Становится горячо — я тону в лаве, захлебываюсь в ней, а огненный бык вгрызается в мое тело там, где рана, и вырывает кусок мяса.
— Мартин, — сиплю я, потому что моего друга, моего дорогого мужчину разрывает на куски огромная стрекоза.
— Я — это навсегда, — говорит он мне обескровленными губами и нежно целует в уголок губ.
— Добавить анестетика!
Бред заканчивается писком аппаратуры — я вижу волны звука, синие, желтые, красные, они подбрасывают меня вверх-вниз, все выше и выше — и я улетаю куда-то в темное небо, с которого глазами-звездами смотрит на меня Люк.
ГЛАВА 18
С утра Люк отдался в руки виталиста. Голова трещала, есть не хотелось — поганый алкоголь подавали на этом балу. Маг быстро вывел остатки похмелья из организма, и теперь Люк, приняв ванну, жадно пил воду, пока перед ним выставляли завтрак. Не хотелось предстать перед княгиней с опухшей мордой.
Леймин, выслушав его, покачал головой.
— И чего вы добились? Если он не идиот, то все понял.
— Вот и прекрасно, — невозмутимо откликнулся Люк, допивая вторую чашку кофе. — Время обдумать и засуетиться у него было. Сегодня предложу ему встретиться наедине. Там-то и повяжем.
Он поднялся.
— Щиты обновите, — хмуро напомнил старый безопасник.
— Некогда, Леймин, — нетерпеливо отмахнулся Дармоншир. — Надо вспахать и засеять вторую линию. У меня сейчас утро, посвященное музыке. Если потом успею, то загляну к прекрасной Виктории.
Старик поднял глаза к потолку и покачал головой.
Без пяти одиннадцать лорд Лукас Дармоншир уже шел за слугой, ведущим его куда-то вглубь дворца. Распахнул двери — герцог зашел, поклонился. В зале, помимо княгини, сидело с десяток фрейлин, что-то дружно щебечущих. Ее сиятельство читала книгу. Отложила, встала. Женщины замолкли и с любопытством начали разглядывать его светлость.
— Ну что же, — проговорила княгиня. — Присаживайтесь, лорд Дармоншир. Я исполню несколько пьес, а затем составите мне компанию на прогулке.
— С огромным удовольствием, — мягко сказал Люк. Сел у фортепиано. И приготовился слушать.
Играла она бегло, чуть нервно и зажато, но увидев, что на ее пальцы смотрят — почти любуются — расслабилась — и понеслась по гостиной чудная и легкая летняя мелодия, быстрая, как прыгающий по камням ручей, звонкая, как пение птиц. Люк очень сдержанно относился к искусству — но не мог не оценить безусловного таланта. Чем и поделился, когда княгиня закончила.
Чуть позже он уже сопровождал ее в саду, шагая по расчищенным дорожкам, а позади разноцветной пушистой стайкой, пахнущей духами и пудрой, следовали придворные дамы.
— Как карты? — поинтересовалась Диана, разглядывая дерево, покрытое снегом.
— Обычная мужская игра, ваше сиятельство, — Люк хмыкнул. — Сегодня я получил куда больше удовольствия.
Она не улыбнулась, пошла дальше.
— И хочу сказать, — перешел он в атаку, — что вы заслуживаете лучшего, княгиня.
— Я живу с тем, что есть, — равнодушно проговорила она. — Не нужно меня жалеть, герцог. Этот брак был нужен отцу, он получил этот брак. Я ожидала взамен получить свободу — но и сейчас мной управляют со всех сторон.
— Но ведь у вас власть, — удивился Кембритч.
Она пожала плечами.
— Власть у тех, у кого сила. Форштадт слишком мал, чтобы диктовать свои условия — а муж привез с собой личную гвардию, посты в армии заменены королем Луциусом на верных людей. Правительство делает мне подачки, когда я начинаю наседать — а мужу управление в принципе не интересно. Де-факто я княгиня без княжества.
— У Лоуренса сильные люди, — согласился он. — Тот же Дьерштелохт. Но я думал, вы относительно независимы от центра.
— Это кажется, — княгиня обернулась, махнула рукой фрейлинам, и те недоуменно остановились… и пошли обратно, прочь от них. — Не хочу лишних ушей, — объяснила она. — Альфред неплох. Он тоже жалеет меня, — добавила она со слабой улыбкой. — Иногда мне кажется… — она осеклась. — Но он полностью предан Лоуренсу. И старшему брату. Тот частенько бывает у нас. И барон ездит в Лаунвайт, как я понимаю, привозит распоряжения мужу от Луциуса. Я в клещах со всех сторон, герцог. Отец подписал договор и не может влиять на политику. Его величество всегда будет на стороне сына. Лоуренсу же не нужно ничего кроме алкоголя и женщин.