Потом ей расчесывали волосы перед открытыми дверями на веранду — а по глади озера медленно колотили крупные капли дождя, поднимая высокие фонтанчики, ударяли о крышу пагоды, находящейся на середине пруда. Под шелест капель Ани вспоминала добрую и словоохотливую Сурезу, мечтающую о дожде, и ее мягкие и добрые руки. Никто никогда не расчесывал ее так. Разве что мама…
Вспоминались ей и совсем другие руки — и не было ни сил, ни желания отгораживаться от этих воспоминаний.
Показалось ей сквозь пелену дождя, или в далеком павильоне напротив зажегся свет и кто-то вышел на веранду?
— Еще гости? — спросила она у девушки, закалывающей ей на голове какую-то сложную прическу.
— Не знаю, госпожа, простите, — почтительно сказала она. — Но вам не о чем беспокоиться, гости его императорского величества никогда не пересекаются.
— А как называется тот павильон? — поинтересовалась Ани.
— «Воспоминание», — служанка отошла, поклонилась. — Я закончила, госпожа. Если угодно, я могу почитать вам или поиграть на терисе.
— Нет, — задумчиво проговорила Ани, — не нужно. Я хочу побыть одна.
Потребность в одиночестве, внезапно проявившаяся в ней, крепко связанной с семьей, немного пугала. Но была настойчивой и нужной, как удобная одежда. Это было не то одиночество, что испытывала она в полных людей коридорах дворца Рудлогов, не то, когда она была одна среди ненавидящих ее драконов в роскошных владениях Нории.
Тоска тонкой кромкой лезвия провела по сердцу, медленно, безжалостно.
«Не все тебя там ненавидели»
Нет, не все. Но меня ломали и сломали-таки, и до сих пор я не могу ответить на вопрос: «Кто я теперь?»
Ангелина подождала, пока уйдет служанка, вышла на веранду, выставила руки и лицо под дождь. Тонкий шелк широких рукавов сразу же намок — но она пошла дальше, под удивительно теплые струи воды. И в наступающих сумерках принцесса сбросила на землю драгоценный наряд, ступила в воду. И снова поплыла.
В воде было легче. Вода забирала боль.
Капли шелестели вокруг, стекали по лицу, и принцесса легла на спину, глядя в хмурое вечернее небо, раскинула руки — белая лебедь в черной воде — и застыла. Вода под ней, вода над ней, и сама она вода — покойная, вечно движущаяся. Воде не нужно думать, куда идти — путь для нее предопределен, и она не ропщет, но каким бы ни был путь, любая капля рано или поздно придет в океан.
Очнуться Ангелину заставил слабый всплеск. Будто кто-то подплыл совсем близко и застыл неподалеку, в пелене дождя.
— Кто здесь? — тихо спросила она, принимая вертикальное положение и поднимая светлые намокшие пряди с лица. Всмотрелась в сумерки. Никого. Всего лишь дождь по воде и едва видимая чернеющая пагода в нескольких десятках метров от принцессы. Вдруг стало зябко и страшно, но Ани только сощурилась и нырнула под воду.
Но и там, в черной озерной толще, не было видно ничего. Ани уже двигалась наверх, когда ее подхватило и подняло теплым потоком, мгновенно согревшим. Дождь усилился, снижая видимость до почти нулевой, зашумел грозно, начал сечь по плечам, по спине, словно выгоняя на берег. И Ангелина поплыла обратно, ориентируясь на золотистый едва видимый свет окон своего павильона. Поплыла, отчетливо чувствуя спиной чей-то внимательный и спокойный взгляд.
Этой ночью ей было тепло и легко — то ли вода так расслабила, то ли барабанящий по покатой крыше павильона ливень. И сны снились яркие, теплые, полные цветов и резных арок южных дворцов, осторожных касаний и далекого грома, похожего на приглушенный рокот, драгоценных изумрудов на красных листьях. И тягучего, безмятежного счастья.
На следующий день служанка принесла Ангелине конверт с сообщением, что светлейший император будет счастлив прогуляться с ее высочеством по своим вишневым садам послезавтра, в предрассветный час, и выслушать ее просьбу. Наконец-то!
От вчерашнего дождя не осталось и следа, и, позавтракав, старшая принцесса дома Рудлог вышла на прогулку в золотой лес. Она шагала медленно, вдыхая свежий и чистый воздух, часто останавливалась и подолгу любовалась листьями и капельками смолы на хвойных деревьях. И думала о предстоящем ей испытании. И о том, какую цену запросит колодец.
Страшно было идти в неизвестность, страшно, но необходимо. Нужно узнать, есть ли проклятие на ее семье. Если есть — как его снять и кто виновник их несчастий.
Три вопроса, за которые придется заплатить.
Платы она не боялась. Когда готова отдать жизнь за семью, все остальное неважно.
А что дальше?
Земля, покрытая чудесными мхами, пружинила под ногами, и тонкая дымка от нагревающегося озера, вдоль которого Ангелина шла, обнимала кряжистые стволы старых деревьев, поднималась вверх, к их толстым ветвям.
Дипломатическая служба уже привычна и скучна. И с нею легко справится тот человек, который и должен был ее возглавить. Идти, как и собиралась, в помощь Василине на курирование социальных проектов? Следить, как обеспечиваются сады, школы и больницы, как помогают пострадавшим после землетрясений? Да, это потребует больше сил и времени. И, скорее всего, не наскучит.
В ветвях зашуршал ветерок — Ани подняла голову и потерялась в окружающем великолепии, в отблесках солнца на золоте листьев, в синеве небес, в нежной зелени мхов. Потерялась, задохнулась, застыла, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза и неумолимо яростно бьется сердце.
Кажется, это и называется катарсис. Поглощение красотой. Звуки, цвета и запахи сдирали остатки льда, высвечивая то, что нужно было скрывать.
— Чего ты хочешь? — спрашивали колышущиеся листья.
— Чего? — вторили им поскрипывающие деревья.
— Кто ты? — плескала вода у берега.
— Я Ангелина Рудлог, — прошептала принцесса.
— Кто ты? — требовательно спросило солнце, вышедшее из-за тонкой тучки.
— Я — Ангелина Рудлог, — сказала принцесса громко. — Рожденная править.
Солнечный луч ласково погладил ее по мокрой щеке, вспыхнул радугой в слезах.
— Ты никогда не будешь удовлетворена своим местом.
Она обхватила себя руками, сжала пальцы на плечах и стала раскачиваться из стороны в сторону. Природа вокруг шумела, гудела истиной, кристальной и раскаленной, как воздух над черными и круглыми валунами, коими изобиловал этот лес.
— Тебе всегда будет не хватать того, для чего ты рождена.
— Но это не моя судьба! — крикнула она. — Не моя! Это судьба Василины!
Звонко расхохоталась сойка — и ей вторили десятки птичьих голосов. И Ани побежала, помчалась прочь из этого страшного леса в покой павильона, называемого Забвением.
— Ты та, кто ты есть, — шептали ей в спину вековые деревья. — Ты — рожденная править!
Принцесса просидела на веранде до вечера, не вызывая служанок. Казалось, что вокруг вообще нет людей — только золотые деревья и пруд, и бесконечный насмешливый лес. Чудовищное место, место горькой правды и странных видений. Снова пошел дождь — теплый, мягкий — и снова она скинула одежду и направилась в озеро.
В этот раз Ангелина доплыла до пагоды. Подтянулась наверх, встала у резной колонны, глядя на серую хмарь воды, отжала волосы.
Пагода чуть покачнулась — словно кто-то поднялся на нее с другой стороны. Но Ани не стала оборачиваться. Не сейчас, когда над ней висит самый большой долг.
Не было слышно ни шагов, ни голоса — только ощущение, что прямо за спиной стоит мужчина и смотрит на нее. И дыхание его шевелило мокрые волосы, касалось плеч, заставляя ежиться и бояться оглянуться.
— Это место сводит меня с ума, — проговорила она тихо, сделала шаг вперед и с головой рухнула в воду. Поплыла в черной воде, дальше, быстрее, почувствовала, как снова обволакивают, поднимают тело на поверхность теплые потоки — и показалось ей, что уловила приглушенный толщей озера всплеск.
Ани доплыла до берега в наполненной шуршанием дождя тишине. Вышла на берег, прислушиваясь. Остановилась и закрыла глаза.
Капли дождя превратились в осторожные пальцы, касающиеся ее щеки, губ, плеч и груди. Обернулись горячим телом, прижавшимся сзади. Наполнились силой, сжав крепкими руками. И она обмякла, чувствуя, как ее подбородок поворачивают в сторону и к губам ее приникают поцелуем со вкусом сладкой сухой травы и мандариновой горечи. Настоящим. Живым. Очень знакомым.
«Чего тебе хочется, принцесса?»
Она ответила — то ли про себя, то ли вслух.
«Тебя. Но я не могу. Не могу простить, не могу вернуться».
Тихий, понимающий и рокочущий смех на грани слышимости — и пальцы, касающиеся виска. Ангелина открыла глаза и вздрогнула. Она, обнаженная, расслабленная, сонная лежала на своей постели. Волосы ее были влажными — а вокруг, на кровати и на полу спальни, — белым снегом рассыпался пахнущий нежностью вишневый цвет.
Следующий день уже клонился к закату, когда она вышла на веранду с чайничком и чашкой горячего вкуснейшего чая с тонким ароматом дыма и жасмина. Немного сладкого, немного горького — лучшая приправа к ее смятенному состоянию. Ани лениво разглядывала кувшинки, слушала пение птиц — а павильон напротив снова окутывался тонкой дымкой дождя, который совсем скоро придет и сюда, на ее сторону.
Первый мелодичный звук пронесся над водной гладью, когда она почти задремала. Чистый, струнный — струна вибрировала, рождая в душе тревогу. Звук затихал, и когда осталось только тонкое воспоминание о нем — раздался новый, а затем еще один, и полились над зеркалом озера восточные переливы тоскливой мелодии. Полились, окружили, проникли в сердце, завели его до бешеного стука — и тут же сменились чарующей, бархатной и нежной песней — так поет жаркая ночь, так звенят травы, окружающие ложе любви, так касается тела любимый, так загораешься ты от его взгляда и голоса.
Ани дрожащими руками налила себе еще чаю, всмотрелась в пелену дождя.
Напротив — в павильоне, носящем имя «Воспоминание», она видела мужчину — или то была причудливая игра сознания? Нет, там точно сидел мужчина, красноволосый, белокожий, со светящимися линиями на теле, сидел, скрестив ноги, опустив голову — пряди волос почти касались инструмента, лежащего у него на ногах.