— Олег Николаевич, — раздраженно ответила я, — я прикреплена к Эльсену. И если он в своем возрасте сутки проводит на ногах, то с какой стати я должна бросать его? Или вы думаете, я сюда развлекаться пришла?
Судя по его взгляду, именно так он и думал. Принцесса, по какому-то капризу решившая работать.
Я по телефону предупреждала Василину, что задерживаюсь или остаюсь на ночь. Я вообще вела себя как примерная наказанная девочка.
В первый раз она осторожно сказала:
— Поклянись мне, что ты точно в больнице, а не смываешься так из-под надзора.
— Конечно, смываюсь, Вась, — я честно попыталась снизить едкость тона. — Лучше уж отмывать кровь в операционной, чем сидеть под домашним арестом. А если ты мне не веришь — спроси у крокодила Тандаджи. Уверена, у него на каждый мой шаг есть отчет.
Родных я почти не видела. В те дни, когда успевала спать дома, даже ужинать не могла — в полусне принимала душ и валилась в кровать. Бедный Бобби, кажется, забыл, как выглядит хозяйка — или его пугал запах лекарств и мой всклокоченный вид — но встречал пес меня храбрым лаем из-под кресла.
Он, увы, рос немного трусливым.
На трубке копились пропущенные вызовы от Марта. Я улучила момент между операциями, налила себе кофе, и отзвонилась ему — а то станется еще проверить, где я, а Эльсен за Зеркало в операционной пришибет и меня, и друга, каким бы крутым магом он ни был.
— Я в немилости у тебя, высочество? — осведомился он смешливо, и от этого тепла моментом ушли и раздражение, и усталость.
— Я в аврале, — я глотнула кофе и прислонилась виском к холодной плитке сестринской, — очень много работы, Март. Так что готовься в конце января меня жалеть и гладить. Пока мне не продохнуть.
— Это я всегда готов, — откликнулся он. — Совсем плохо?
— Да нет, — я с удивлением прислушалась к себе и поняла, что не кривлю душой. — Мне это нравится, Мартин. Но тяжело, да. Сплю очень мало. Ничего, после праздника пойдет на спад.
— Погоди-ка, — он чем-то шебуршал, звенел. — Не двигайся с места.
Я посмотрела на часы — еще пять минут и нужно идти. Но уже открывалось Зеркало.
— Смешные тут щиты, — сообщил Мартин и протянул мне несколько пузырьков из темного стекла. — На, все, что у меня было. Это тоник. Делает даже из уставшей клячи призовую кобылу. Бери, я у Макса еще выклянчу. А вообще у вашего Зигфрида должны они быть. Просто он в благородной рассеянности, видимо, не заметил, что принцесса на нежить похожа.
— Я ржать от него не начну? — я с сомнением потрясла один из пузырьков. Внутри колыхалась плотная жидкость. Открутила, понюхала — пахло свежескошенной травой.
— Нет, — с почти искренним сожалением ответил Мартин и ухмыльнулся, — у Макса напрочь отсутствует чувство юмора, поэтому тоник только тонизирует. Выпей, Марина.
— Слушаюсь, — я выдохнула и заглотила содержимое пузырька. Сладковатое, приятное. В глазах тут же посветлело, и голова перестала ныть. И слабость в мышцах прошла — наоборот, тело наполнилось такой пузырящейся, радостной бодростью, что я могла бы прямо сейчас отправиться в клуб и протанцевать до утра.
Но вместо танцпола светила операционная.
— Ты мой герой, — простонала я и закрыла глаза. — Спаситель! Принеси мне еще, идеальный мужчина, пока я не имею времени подвергнуть Зигфрида пыткам. Поделюсь с врачами.
Мартин потянул меня со стула, взъерошил волосы.
— Ночью ограблю Макса и завтра принесу. Заметь, ради тебя рискую быть испепеленным злым колдуном.
Я хихикнула, крепко-крепко обняла его, вжалась в свитер носом.
— Мне нужно идти. Я так рада тебя видеть, Март. Так рада!
— И я рад, — заключил он со смешком. — Норму обниманий и помощи близким на сегодня выполнил, теперь можно снова идти ненавидеть придворных.
Все-таки мы с ним очень похожи.
Мартин ушел в Зеркало, а я отправилась искать Эльсена. Впереди была трудная миссия — уговорить старого ворчуна выпить тоник.
И о пропущенном вечере органной музыки я вспомнила только через несколько дней. Все равно не смогла бы пойти. Честно говоря, я и о Люке-то не вспоминала. Да и вообще ни о ком.
Он сам напомнил мне о себе.
В один из суматошных дней до встречи с Мартином поступил пациент — отрада на фоне бесконечных аварийных и переломанных. Всего-то плановая язва желудка. Направили его к нам почему-то из другой больницы, и главврач лично просил Эльсена взять его на операцию — мол, родственник какого-то уважаемого человека. Эльсен плевался и витиевато ругался — ни одного мата, все высколитературно, но так обидно, что мы заслушивались, главврач чуть не плакал, но в результате настоял на своем, пообещав внеплановый отпуск и расширение штата.
И операция прошла спокойно и быстро, и пациент был тих и вежлив, и родственники к нему приходили опрятные, спокойные, как с картинки. Я периодически видела их на обходах. Пациента выписали через три дня — виталистические процедуры сделали свое дело. А наутро после его выписки Эльсен, что-то пыхтя себе под нос, буркнул:
— Рудлог, зайдите ко мне в кабинет.
Я обожала его за это «Рудлог».
В кабинете стояла корзина цветов, какие-то пакеты, коробки.
— Вот, — проворчал старый хирург, — надарили. За вшивую язву, а благодарности, как будто я ему прямую кишку на денежный автомат заменил. А это вам, — он сунул мне в руки объемистую коробку конфет с прозрачными стенками, — очень просил передать.
И он снова грозно засопел — я схватила коробку и предпочла ретироваться.
Нужно бы было отдать конфеты на проверку Тандаджи. Но я не удержалась — открыла, потянулась за конфетой с орешком — и нащупала в глубине коробки что-то плоское и твердое.
Вытащила на поверхность и тут же закрыла коробку — от камер. И пошла с ней в кладовку.
Это был телефон. Вбит был туда один номер. И в памяти — одно сообщение.
«Нам же не нужны лишние уши? Первый кусочек свободы для тебя».
Я не удержалась — прыснула. Сунула телефон в карман и пошла дальше работать.
Конфеты, кстати, оказались божественными.
Очень мокрая молодая медведица стояла в пруду, опустив морду в воду — наружу торчали круглые уши и часть лба. Она старалась не двигаться, и только изредка вздрагивала от нетерпения. Ну где же, где же они? Подняла голову, помотала ею и снова сунула нос в пруд. Насторожилась, замерла — и прыгнула вперед на манер лягушки, загребая передними лапами и шлепая ими по воде, скакнула раз, другой, клацая челюстями, развернулась, загоняя косяк — у берега забились несколько серебристых тел — и уже почти красуясь подцепила зубами здоровенную форель, сжала когтями, порыкивая, и вгрызлась в брюшко, выедая сытную икру. Ревела, урчала от удовольствия так, что у охранников, стоящих у внутреннего входа в замок, потекли слюни. Они бы тоже хотели выбраться куда-нибудь в лес, в предгорья, и там поискать лакомство в быстрых незамерзающих реках.
Ее величество Полина-Иоанна изволили ловить рыбу. А его величество Демьян в человеческом обличье сидел на берегу, скрестив ноги, молчал и наблюдал. Сидел он в окружении полутора десятка берманских малышей, восторженно повизгивавших и азартно болеющих за рыбачащую королеву. Им только предстояло познать упоение охоты и осознанное нахождение во втором облике.
Детский сад на выпасе. Что делать, если именно дети приучили Полину к нему? Именно в их компании она перестала убегать, завидев его не в шкуре. Принюхивалась осторожно и очень удивленно и моргала с негодованием: как так, нет меха, нет лап, а пахнешь как мой большой медведь? Иногда еще пригибалась, когда он слишком резко двигался или повышал голос, и отчаянно, испуганно тявкала. И с радостью кидалась к нему, когда он оборачивался, фырчала, вынюхивала, подставляла холку. Хорошо с тобой, большой медведь, давай играть. Или спать. Или поймай мне рыбу!
Полина снова плюхнула лапами по воде, дети взвизгнули, а Демьян стер с лица холодные брызги. Лосося сюда регулярно подвозили и выпускали, иначе с аппетитами супруги тут скоро остались бы одни лягушки. Вот и сейчас — уже наелась, а жадничает. Морда в крови и икре, а дальше прыгает за толстой форелью. Играется.
Поля, зажав в пасти очередную бьющуюся добычу, вальяжно вышла на берег, отряхнулась, подозрительно посмотрела на затаивших дыхание детей и вдруг потрусила к одному мальчишке лет четырех, стала тыкать ему в лицо рыбиной. Ешь, мол, медвежонок.
Сидящая неподалеку в группе женщин мать ребенка вскинулась, ахнула.
— Оставайтесь на месте, — рявкнул Демьян, не оборачиваясь.
Сзади раздались сдавленные всхлипы и утешающий голос леди Редьялы.
Дитя верещало, смеялось и отбивалось, пачкаясь в слизи и крови, и Полина, рыкнув от недогадливости младой поросли, сунула рыбину еще какой-то девочке, еще одной. Посопела, помотала головой от досады и села на мохнатую задницу, расстроенно взвревывая. В какой-то момент вгляд черных звериных глаз остановился на Демьяне — и он отчетливо увидел, как напряженно работает в большой голове ее мысль, как осторожность борется с материнским инстинктом.
«Я помогу, — сказал он мысленно, очень внятно. — Накормлю их. Давай. Покажу».
Она с опаской склонила голову.
«Иди сюда, Поля. Накормлю детей. Медвежата хотят есть».
В ее реве ясно слышалось недоверие.
«Вкусная рыба. Хорошая охотница. Дай. Накормлю».
Наконец медведица решилась — кинула рыбу перед ним, отошла немного, наблюдая. Бермонт медленно взял тяжеленную рыбину, выпустил когти, вырвал ей жирную спинку, напластал как мог. Дети вокруг возбужденно принюхивались, толкались под локоть, уже тянули руки — и через пару минут на берегу шел самый настоящий пир. Немного негигиеничный с точки зрения человека — ну так и находящиеся там были не совсем людьми.
Пол поскакала в воду. Притащила еще. И еще. Ели дети, пачкаясь в жиру, ел Демьян — и с его разрешения к охоте присоединились и женщины. Часть вытирало чад салфетками и пластало рыбу, часть распределились по берегам пруда, устраивая местный геноцид лососю — в том числе и матушка короля, леди Редьяла. Вот это было веселье! Брызги взлетали до небес, а победный и разочарованный рев был слышен, наверное, и на окраинах Ренсинфорса.