— Я не святой, Лена, — медленно сказал Луциус, — но и у тебя были любовники. Последний — Фридо Дьерштелохт, да?
— Да! — крикнула она с отчаянием и стукнула кулаком по стене. — Но все это началось уже после, Лици. Я верила поначалу… я думала, что ты оценишь меня. Но ты изменил мне сразу после свадьбы, ты пил и трахал в первый год все, что было похоже на женщину — думаешь, мне приятно было принимать тебя, когда я знала, что ты только что из борделя или из комнаты фрейлины? Как я могла отомстить? Как? Я не подзаборная девка, чтобы со мной так обращаться!
— И ты решила отомстить, убивая ни в чем не повинных людей?
Королева вдруг замолкла и, широко раскрыв глаза, провела по лбу ладонью. Открыла рот, силясь что-то сказать, и истерично захохотала, схватившись за шею, скользя по стене.
— Боги, — простонала она сквозь то ли смех, то ли рыдания. — Боги, Лици. Ты так ничего и не понял! Я все-таки обставила тебя… боги, я уверена была, что ты все знаешь. Лици…
Он снова шагнул к ней, снова схватил за плечо, за подбородок, поднял его — и ее величество дрожащим голосом произнесла:
— Как ты думаешь, почему наши сыновья не оборачиваются до сих пор, Луциус? Почему Леннард не прошел малую коронацию?
Король застыл, неверяще глядя на нее.
— Я думал — прогневил чем-то Инлия, Лена. Думал…
— Они не твои сыновья, — четко проговорила она. — Не твои, муж мой.
Пальцы на ее плече сжались до хруста, но она даже не поморщилась, с горечью и тоской глядя в глаза мужчины, с которым прожила так долго. Такие похожие, как брат и сестра — потомки одного бога, рыжие, голубоглазые, сильные, знакомые с раннего детства.
— Твое семя так и не дало во мне всхода, Лици.
— Ты ошибаешься, — проговорил он глухо. — Я вижу их ауру. Я их отец.
Она покачала головой — и король отпустил супругу, отошел на несколько шагов и сел на кровать, глядя перед собой. Ее величество тоже шагнула вперед, опустилась перед мужем на колени, взяла его руки в свои. На плече ее наливались синим пятна от его пальцев.
— Технически, — прошептала она, — они твои двоюродные братья по отцу. Но мы же все близкие родственники, Луциус. Во мне больше половины крови Инландеров, а то и больше. Мы все похожи… наши ауры почти совпадают… Я думаю, что даже анализ крови не даст тебе однозначного ответа…
— Дядя Людвиг? — в голосе ее супруга прозвучало столько усталого изумления, что жалость на какие-то мгновения смыла и горечь, и торжество, царившие в душе королевы.
— Он был добр ко мне, — лихорадочно зашептала она, — он любил меня. И не настолько был старше. Утешал, когда ты уходил в загулы. Осушал мои слезы. Он стал для меня настоящим мужем, Лици. И он так был похож на тебя… так похож, только любил меня, любил. Он грел мою постель, пока ты тратил себя на шлюх и страдал по этой Кембритч. И он стал отцом наших детей. Ты не веришь, — она заглянула в его глаза, — не веришь, вижу… думаешь, так мщу тебе? Посмотри, я разрешаю… посмотри… я так устала это нести в себе, так устала, думая, что ты знаешь и молчишь…
Луциус прикоснулся к ее влажному виску.
— Я не хочу унижать тебя этим, Лена.
— Тогда я сама расскажу, — ответила она тихо. — Он больше двадцати лет был моим тайным любовником, Луциус. Мы хорошо скрывались, очень хорошо. Хотя мне кажется, твой отец знал… Но потом Леннард не прошел малую коронацию… потом умер твой отец… и Людвиг задумался, что будет, если корона после твоей смерти при живых наследниках выберет кого-то из близких родственников… сына твоей сестры, например… или кого-то еще из первых номеров списка наследования…
— Восстание тринадцать лет назад — ваших рук дело? — тяжело поинтересовался его величество.
— Его, Луциус, его, — шептала королева и гладила его пальцы, колени. — Я была против, хотела рассказать тебе… но он сказал, сказал что будет скандал, что пойдет разрыв между Инляндией и Блакорией и что нужно не дать покрыть позором сыновей. Они же ни в чем не виноваты. Он заплатил, организовал все — задача была отвлечь внимание от столицы, и в мутной воде убрать всех, кто близок к трону, списав это на бунтовщиков. И получилось, хорошо получилось, но его слишком быстро подавили… А через полгода после этого он просто сгорел, будто проклял его кто или сверху кто разгневался, помнишь? Никто не мог помочь… И после я решила, что нужно завершить начатое, Луциус. Нужно расчистить очередь — силы нашей с Людвигом крови должно было хватить, чтобы обеспечить сыновьям место в первой двадцатке, но мы не могли рисковать… Фридо с самого начала был моим доверенным лицом. Он на крови клялся Гюнтеру защищать и охранять меня. Я привязала его к себе… он тоже любит меня, Луциус… все меня любят, кроме тебя. И его брата тоже использовали… я внушала… я ставила ментальные блоки. Фридо помог… нашел мага… я хотела, чтобы никто не узнал, никто не связал… не могли это узнать!
— Нашелся один, — пробормотал его величество тяжело. — Нашелся один умник. Лена. Как, как Розенфорд не раскопал?
Королева Магдалена выразительно глянула на него, и король вздохнул, потряс головой.
— Ну конечно. И тут внушение. Почему, почему ты не рассказала мне? Я бы решил эту проблему. Ради страны, решил бы.
— А как? — спросила она жестко. — Так же, как и я, да, Лици?
Он коротко взглянул на нее и покачал головой.
— Моей сестре было всего тридцать, Лена. Мой племянник только начал осмысленно говорить. Я бы все простил тебе, но их не могу. Мы бы нашли выход. В конце концов, смирились бы со сменой линии. Объяснили бы волей Белого Инлия. Но убивать… убивать родных, Магдалена? Я не святой, повторю, и за моими плечами немало осужденных и ликвидированных, и мне трудно тебя судить… но Анна… и Лордейл…
— Что теперь со мной будет? — спросила она едва слышно.
— Что? — повторил его величество с горькой усмешкой. — Ничего, Лена. Я слишком дорожу отношениями с Гюнтером и слишком свежа еще память о стычках на границе. Я заплатил за брак с тобой и стабильность между нашими странами огромную цену. Поэтому, несмотря на то, что я не могу тебя больше видеть, мы будем жить как жили, Лена. Исполнять свои роли. За тобой будут следить, тебя ограничат в контактах, но ты останешься моей королевой. Политика, — он потер глаз, — чертова политика всегда пожирала меня с головой. И дети… я все еще считаю их своими детьми. Ты не думала, что все, что ты делаешь — зря? Что мы сами стали проклятьем семьи? Линия все равно сменится, Магдалена. Ни у Леннарда, ни у Лоуренса нет детей. Хотя и они здоровы, и их супруги тоже — и я точно знаю, что старший регулярно и часто навещает жену все эти пятнадцать лет… хотя бы они счастливы… а младший тоже старается, хоть и не с тем рвением — но нет. Тогда зачем все это, Лена?
— Я не могла допустить, чтобы они отвечали за мои грехи, Луциус.
— Да, — он снова потер глаз — тот начал слезиться. — Да. Наши дети отвечают за наши грехи. Все так, Лена.
Он встал — королева так и осталась стоять перед ним на коленях.
— Жду тебя на обеде, — проговорил его величество и удалился, не оглянувшись.
Королева Магдалена постояла так, опустив голову на кровать, еще хранившую тепло мужа. То ли молясь, то ли прощаясь.
Встала, открыла ящик стола, нашла аптечку. И приняла медленно убивающий яд — давно, очень давно он хранился у нее, еще с первого года их супружества с Луциусом. Когда она хотела убить ту, которая отняла у нее счастье.
Яд действовал безболезненно и останавливал сердце. И она посетила обед — два чужих человека, сидящих напротив в давящем зале и напоказ, для слуг, обсуждающих ее сегодняшнюю поездку. Позвонила брату и послушно смеялась над его вечными шутками и клялась поскорее приехать навестить племянников. Позвонила детям и долго общалась с одним и другим, вспоминая, какими маленькими они были, когда появились на свет — Лени шел очень трудно, орал на весь дворец и замолчал только, когда она дала ему грудь, а Лори сопел тихо и смотрел на нее чернющими глазами — и улыбался нежной и бессмысленной младенческой улыбкой. Каждого она кормила почти до трех лет — не могла отказаться от зависимости, от того самого ощущения медитативной близости и счастья, известного каждой кормящей матери.
Вечная ее любовь, дети, ради которых она готова была бы и весь мир погубить, если б это было необходимо. Маленькие, доверчивые, любящие ее беззаветно и искренне даже когда стали взрослыми мужиками с рыжей щетиной и грубыми голосами.
За ужином супруг хмуро поглядывал на нее — и она молилась, чтобы не заподозрил ничего, чтобы не решил вот сейчас ее прочитать, чтобы дал уйти с достоинством.
Ее величество королева Магдалена Инландер, урожденная Блакори, дочь Белого Целителя, умерла во сне в возрасте пятидесяти двух лет от внезапной остановки сердца. Нашли ее одетой в лучший пеньюар, причесанной, с обручальным и венчальным браслетами на правой руке. На спокойном лице почившей дочери Воздуха все еще блестели слезы.
ГЛАВА 23
После ухода короля Инландера Люк подозвал дворецкого, предупредил, что будет обедать в Вейне, поднялся в свои покои, стянул рубашку и развалился на кровати. Нужно было спать, но он не мог: на душе было погано и тревожно.
Не привык он проигрывать, а чем, как не проигрышем можно назвать ситуацию, когда он узнал, кто преступник, но не узнал, почему? И если по поводу покушений на себя он мог сделать предположения — и делал их, — то с мотивацией убийств аристократов было глухо и даже опереться было не на что.
Черт бы побрал эти темные омуты королевских тайн!
Мозг никак не мог смириться с тем, что перед отгадкой захлопнули дверь — и он, Люк, не полезет туда, хоть и мог бы. Не из чувства самосохранения, нет — когда это оно было ему свойственно? — а из мрачного понимания, что некоторые двери нужно оставлять закрытыми.
Его светлость то замирал, почти погружаясь в дрему и силой заставляя себя забыться и не задавать вопросов, то поднимался и принимался хмуро, с оттяжкой, курить, бросал сигареты, вертел телефон и наливал себе коньяк — напиться было бы лучшим выходом. Но и алкоголь казался пресным и ненужным, и он, сделав пару глотков, отшвыривал бокалы.