торого поднимался купол храма.
Сейчас меж колоннами гулял свежий речной ветерок с едва уловимым запахом тины, а Вей Ши, склонившись у ног старика-кочевника, сидящего на скамье у входа в храмовый двор, промывал ему язвы. Отсюда, от ворот, было видно, как с восходом солнца уходит из низин Города-на-реке густой туман, утекая по улицам обратно в реку, словно щупальца диковинного испуганного осьминога.
- Привет, это опять я!
Вей Ши, невольно обернувшийся на звук голоса, увидел девочку, гостью Мастера, которая нарочито жизнерадостно улыбалась ему и махала блокнотом для рисования.
Первый раз она появилась у храма дней через десять после того, как сюда пришел он сам. Сначала в сопровождении двух охранников бродила меж колонн, останавливаясь перед мозаичными стенами, зарисовывая и фотографируя храм, затем заметила его, подметающего двор, подошла.
- Ты теперь здесь, да? - спросила, сжимая фотоаппарат и с жалостью глядя на него. - Четери тебя выгнал?
Он тогда промолчал, прошел мимо. На следующий день она появилась снова, когда он мыл в роднике, изливающемся из большой чаши, тарелки после кормления страждущих. Потопталась вокруг, вздыхая, затем сказала:
- Ты извини, что я тебя тогда сфотографировала. Я не думала, что тебя этим обижу. И мне жаль, что Четери тебя выгнал.
Он снова промолчал, полоская посуду, и девчонка поинтересовалась:
- А ты извиниться не хочешь? Что напугал меня и ударил?
- Я тебя не бил, - буркнул он, подхватил стопку тарелок и пошел обратно в кормильню.
С тех пор она приходила каждый день. Рисовала, фотографировала. И болтала, болтала, бесконечно болтала. Как сейчас.
- Вообще в ответ положено тоже поздороваться, - укоризненно заметила она.
Вей Ши молча отвернулся и продолжил мыть ноги старика-кочевника. Чуть позже в храм придут драконы помогать служителям Триединого, которых на всех болящих не хватало. А его задача сейчас - облегчить боль.
Старик как приковылял, когда на востоке едва-едва занимался рассвет, так и рухнул на лавку у самого входа в храм, и Вей Ши, вышедшему за ворота поупражняться с шестом, пришлось принимать пациента вместо служителя. Он вытер распухшие ноги чистым полотном, нанес мазь, приготовленную монахами, плотно обмотал синеватые голени и ступни и кое-как втиснул их в растоптанные кожаные туфли старика. И едва удержался, чтобы не поморщиться - от подопечного пахло нехорошо, и ноги у него до обработки были грязными.
- Спасибо, сынок, - проскрипел кочевник, подслеповато щурясь. Лицо его было коричневым, прожаренным солнцем, и тем ярче выделялись кустистые седые брови и длинная тонкая борода. - Вот тебе за помощь.
В ладонь йеллоувиньца перекочевала мелкая медная монетка.
- Благослови тебя Триединый, - пробормотал Вей Ши ритуальную фразу и сунул монетку в мешочек у пояса. Он не имел права отказываться. Подхватил болящего под локоть и аккуратно повел его в храмовый лазарет мимо кормильни, откуда доносился запах просяной каши. Было еще раннее утро, и огромный крытый двор храма был ещё пуст. Скоро взойдет солнце, и через пару часов потянутся сюда больные и беженцы - кто полечиться, кто поесть, пока не обустроился на новом месте.
Когда Вей Ши вернулся во двор, гостья Владыки Четерии уже установила у огромной колонны, сбоку от ворот, пюпитр, поставила перед ним складной стульчик. Сейчас начнет фотографировать город и громко восторгаться видами, делать наброски, постоянно отвлекаться на новых людей и украдкой зарисовывать их в блокнот, вытаскивая из пенала на поясе разноцветные карандаши, позвякивая множеством золотых украшений и смешно щуря сильно подведенные глаза. И периодически приставать к нему, к Вей Ши, пока не надоест настолько, что он начнет ей отвечать. Потому что уйти из двора нельзя - здесь его служба.
Служители храма приняли нового послушника с радостью. Рабочих рук не хватало, а работы, наоборот, было довольно. Несколько ночей после изгнания из дворца он почти не спал, мечась на жесткой койке, а днем работал наравне с другими послушниками, стараясь не кривиться от боли. Вей Ши так и не попросил помощи в лечении - не дай боги узнают его, и пойдет молва, что в будущем на престол великого Йеллоувиня взойдет поротый император. А если дойдет до деда? Как посмотрит он на внука - с презрением?
Сюда, в Тафию, как и в другие города Песков, пришли служители и послушники из разных стран, в том числе и из Йеллоувиня. И, вероятно, только убежденность, что наследник императорского престола никак не может чистить нужники и подметать двор здесь, в храме Города-у-реки, не позволяла его узнать. Вей Ши понимал, что служители Триединого не те люди, что будут болтать, но страх, что о его унижении узнают, был сильнее - и он не снимал публично рубаху и никому не показывал раны. Да и не мучила его боль так, как уязвленная гордость. Виталисты могут залечить раны и убрать шрамы, но куда деть память?
Внутри него который день плескалась ярость, сменяемая и жаждой мести, и стыдом, и почти отчаянием. Как его, наследника престола, посмели учить кнутом, словно животное или раба? И за кого? За какую-то простолюдинку? Да, он не рассчитал силы, и сделал больно, поддавшись гневу, но он оберегал честь семьи. Иначе, увидь кто эти снимки и узнай его, - и над домом Ши начал смеяться бы весь мир. А он и так доставил семье немало тревог.
Вей Ши был единственным сыном отца и единственным внуком у деда. До него невестки подарили нынешнему императору Йеллоувиня четырех внучек, и появление долгожданного тигра-наследника было воспринято с ликованием.
В императорской семье наследникам всегда позволялось много. Все знали - в малую коронацию в храм войдет мальчик, а выйдет сдержанный и тонко чувствующий гармонию будущий правитель. Только вот с Вей Ши так не вышло. Отец считал, что сыграла свое кровь красной прабабки: внук хоть и вышел из храма способным оборачиваться, посвященным во все семейные умения, сильным менталистом, но не избавился от гордыни и не познал смирения. И потому он оказался не способен погружаться в медитацию и восстанавливать равновесие. Дед же решил, что слишком мало внимания уделял внуку и его воспитанию и закрывал глаза на то, как бабушка, мать и многочисленные сестры, тетушки и кузины, а также нанятые подобострастные учителя и «друзья», получавшие от дружбы толику славы и благ, уверяли Вей Ши в его великолепии, исключительности и непогрешимости. И поэтому даже божественные эманации не смогли исправить неправильное воспитание.
До восшествия Вей Ши на трон после малой коронации оставались еще многие десятки лет, и старшие мужчины в семье понадеялись, что он перерастет особенности характера, не свойственные Желтому дому, и научится входить в транс, необходимый для познания мира. Он до сих пор не научился, и до сих пор преследовали его вспышки гнева. После одной такой дед и принял решение сослать его под другим именем простым солдатом в глухую провинцию с одной сменой одежды и плетеной циновкой.
Ему говорили и отец, и дед, что он слишком горд - а каким должен быть еще наследник великого рода? Ему говорили, что он слишком кичится происхождением - но он видел несовершенство и простоту простолюдинов, которых боги не посчитали достойными даже капли своей крови. Только за последние три года, во время ссылки, он понял, что помимо крови есть ещё мастерство и нельзя не уважать даже простых солдат, если они добились высот в своем деле. Но честь семьи и происхождение по-прежнему значили для него много.
В ссылке Вей Ши научился терпеть соседство простых солдат - в казарме либо привыкаешь, либо сходишь с ума. Научился не огрызаться на команды сержантов - армейские наказания хорошо дисциплинируют. Научился заставлять уважать себя и под чужим именем. Стал лучшим и попал в императорскую гвардию - и дед, проходя мимо, едва заметно одобрительно качал головой. Во дворце, конечно, его узнали, но Хань Ши жестко пресекал попытки как-то выделить внука из других гвардейцев или воздать ему почести. Дед, обрезавший перед ссылкой внуку возможность пользоваться родовыми умениями, поступил правильно - сейчас Вей Ши это понимал. А тогда только и оставалось, что по ночам от злости метаться тигром по окрестностям казарм. Единственное, что ему оставили. И что остается ему до сих пор.
С другой стороны, если и признавал Вей Ши над собой чью-то власть, то это была власть первопредка, деда, отца и Мастера клинков. И злость, и обида на учителя за эти дни постепенно превратились в глухое упорство. Он докажет Четери, что достоин перенимать его мастерство. И наказание выдержит с достоинством. И если надо учиться смирению… что же, он попытается, и начнет с раздражающей его навязчивой девчонки. И будет древний воин на него смотреть с той же гордостью, что и на рыжего мага, до уровня которого Вей Ши еще учиться и учиться. И дед будет.
Вей Ши шестом подхватил с жаровни тяжелый закипевший котел, поставил его у входа, на камни двора, и, зачерпнув деревянным ковшиком кипятка, плеснул его на лавку, на которой ранее сидел старик. И начал натирать ее щеткой. Много больных сюда приходит, и, чтобы не распространялась зараза, надо каждый день все тщательно отмывать.
- А я тебе принесла булочку рисовую. Вы же такие в Йеллоувине едите? Я специально попросила тебе приготовить. На, возьми!
Он повернулся - девочка, слишком сильно накрашенная, увешанная золотыми украшениями, опять стояла за его спиной, - обошел ее, снова набрал в ковшик кипятка, вернулся.
- Я вот сюда положу, - не растерялась девчонка и осторожно, будто в клетку к дикому животному, положила мягкую, пропитанную маслом булочку на подсохший краешек лавки. - Смотри, я написала тут по-йеллоувиньски «для хорошего настроения, Вей Ши».
Наследник императора покосился на булочку с йеллоувиньскими иероглифами и двинулся к другой лавке, на секунду подняв глаза к небу. На запеченном тесте коряво, но узнаваемо было написано «для земляной мыши, Вей Ши».
Каролина
- Слушай, ну что же ты такой ску… - Каролинка прислонилась плечом к колонне, которая была старше ее почти на тысячелетие, и затихла на полуслове, погрузившись в любование городом. Розовый и золотой, он наливался цветом по мере того, как солнце поднималось из-за горизонта, и туман струился по его древним улицам, меж холмов и домов, и река была серебряным зеркалом, а берега и дальние зеленые дымчатые холмы - чудесной рамой этого зеркала.