Следующий ряд занимали служащие суда и адвокаты. Рядом стоял стул с низкой спинкой. Он был предназначен для заключенного — туда были устремлены взгляды всех собравшихся.
Когда Жака Кера ввели в зал, все места уже были заняты. Ему удалось взять себя в руки, казалось, в его глазах застыла холодная улыбка. Кер остановился и обвел глазами зал. Он смотрел на разряженных дам и господ.
— Мне оказана удивительная честь, — заметил Кер. — Многие месяцы я содержался в изоляции, но судить меня будут при полном свете дня и даже с помпой. Здесь собралась удивительная компания. Я вижу всех моих открытых врагов. Они ждут для себя выгод после моего падения. Здесь собрались мои должники. Но, уважаемые судьи, и дамы, и господа, мне придется заметить, что здесь почему-то нет моих друзей.
В зале наступила тишина. Вдруг кто-то громко захохотал. Вскоре смешки пробежали по рядам, и даже адвокаты, самые выдержанные люди, начали хихикать.
— Вам это может показаться странным, но у меня есть друзья, — продолжал Кер. — Я и не ждал, что они окажутся здесь. Я думаю, господа, что они сейчас наверняка находятся на улицах, ведущих к этой тюрьме. Я уверен, что они стоят на площади у храма и их больше интересует исход суда, чем тех, кто находится здесь. Я уверен, что во всей Франции глаза миллионов моих друзей смотрят в этом направлении. Все они сердечно молятся за простого человека, который стал королевским казначеем и сыграл необычную роль в освобождении страны от ненавистных захватчиков.
Гийом Гуффье, сидевший в центре стола для судей, резко заявил:
— Обвиняемый, займите свое место, чтобы мы могли начать суд.
Кер внимательно взглянул на судей. Он переводил взгляд с одного на другого — и его глаза перестали улыбаться. Взгляд сделался твердым, внимательным. Он был готов к борьбе.
— Когда я был королевским министром, я очень трезво оценивал обстановку и совсем не обольщался на свой счет — я прекрасно знал, что у меня много завистников, а значит, врагов. Но особенно ненавидели меня трое. Я просто не давал им покоя. Хотите знать, кто это? Да, пожалуйста, я не намерен скрывать эти имена: Гийом Гуффье, Антуан де Шабанн, Отто де Кастеллан. Интересно, это простое совпадение или указание на характер процесса, который состоится здесь сейчас? — Именно эти три человека находятся в данном зале в качестве моих судей! Но даже присутствие моих самых злобных врагов среди пяти судей не является самым большим шоком, который мне пришлось пережить сегодня. Я не поверил собственным глазам, увидев Жана Дювэ, королевского главного прокурора, и Жана де Барбена, королевского адвоката, оба они выступают в качестве судей. Объявив меня виновным, они сядут вместе с остальными судьями и помогут вынести вердикт. Это будет венцом их усилий. — Жак Кер повысил голос, и он эхом отзывался в зале. — Вот самая большая насмешка над праведным судом! После этого мы сможем увидеть, как в университетах студенты начнут взбираться на кафедры, чтобы присвоить себе ученую степень, а грешники сами будут отсылать себя в рай! После этого мы можем окончательно признать, что справедливость покинула наши суды, а невинные люди находятся в зависимости от лжецов и обманщиков!
В зале началось волнение. Из-за загородок, где столпилось немало народа, пришедшего позже, были слышны громкие комментарии и звуки ударов — явное доказательство того, что слова обвиняемого вызвали неоднозначную реакцию.
Дамы начали перешептываться, прикрываясь веерами, а господа в бобровых шапках открыто возмущались наглостью обвиняемого. Гийом Гуффье яростно колотил по столу, требуя восстановить порядок.
— Никаких речей! Тишина! — орал он.
Кер некоторое время помолчал, а затем воспользовался тишиной, чтобы закончить свое выступление.
— Мои слова не предназначены для ушей суда, — заявил он. — Я не надеюсь на снисходительность этих судей, и меня не страшит тот факт, что эти слова лишь усугубят мое положение. Я надеюсь, что моя речь достигнет ушей тех мужчин и женщин, что толпятся на улице перед тюрьмой, заполняют кафедральную площадь. Вскоре, господа, об этом станет известно всему народу Франции. Я хочу, чтобы мои друзья понимали, в какой обстановке происходит это судилище. Я надеюсь, что мои соотечественники и впредь будут уважать Жака Кера, — ведь они твердо знают, что он невиновен. Несмотря ни на какие вынесенные вердикты.
Кер замолчал, медленно обвел взглядом сидевших в зале и опустился на стул. Он положил ногу на ногу, взмахнул рукой, как бы давая понять, что теперь суд может начать заседание.
Первым свидетелем была служанка Агнес Сорель, сгорбленная маленькая женщина. Когда ей задавали вопросы, она то плакала, то кричала, то начинала задыхаться и ловить ртом воздух. Видно было, что эта несчастная боится всего и всех. Ее допрашивал сам Гийом Гуффье. Сначала он уточнил ее имя и род занятий.
— Вы постоянно видели леди Агнес во время ее длительной болезни?
— Да, сударь. Я всегда находилась с ней и спала рядом с ее постелью… если только я могла заснуть, сударь, а это было весьма редко, потому что я постоянно беспокоилась из-за госпожи Агнес. Я помогала ей приводить себя в порядок и дважды в день мыла ее душистой водой…
— Я уверен, что вы хорошая служанка, но… Плаксивую свидетельницу ничто не могло остановить.
Продолжая всхлипывать, она подробно рассказывала о распорядке дня больной страдалицы. Она поведала суду о том, как мыла свою госпожу, расчесывала ей волосы и подстригала ногти. Гуффье не смог остановить женщину и передал ее Дювэ, генеральному прокурору. Дювэ был опытным человеком и мог остановить любого болтуна, так он и поступил в данном случае.
— Вы говорили, что ваша госпожа никому, кроме вас, не позволяла видеть ее во время болезни. Это относилось и к личному врачу Агнес Сорель? — Голос прокурора был строгим, и женщина мгновенно перестала болтать.
— Да, сударь. Когда он приходил, в комнате всегда царила темнота.
— Но, наверное, там горели свечи?
— Не всегда.
Жак Кер был доволен ходом допроса. «Когда я буду задавать вопросы этой женщине, — подумал он, — ей придется признать, что сделать, к сожалению, ничего уже было невозможно: Агнес Сорель умирала, и всем это было известно. Позже я получу такие же показания и от самого врача».
Когда начался допрос, Кер почувствовал, что у него появился азарт, кроме того, в нем проснулась надежда. Он не хуже любого адвоката разбирался в законах и был уверен, что легко сможет найти несоответствия в обвинении.
Дювэ продолжал допрос свидетельницы:
— Вас не было с госпожой Агнес утром восьмого февраля, когда ее навещал Жак Кер?
— Нет, сударь. — Служанка сказала это так, будто ее отсутствие явилось настоящей катастрофой, ошибкой, приведшей к страшным последствиям. — Я не хотела, чтобы мадам Сорель виделась с этим господином, и говорила, что она слишком слаба, будет лучше, если мы отошлем его прочь.
Прокурор потребовал, чтобы свидетельница подробно рассказала о том, что случилось в то утро.
— Госпожа провела неспокойную ночь и утром была очень слаба. Но она настаивала на том, чтобы повидать королевского казначея, и потребовала, чтобы ее перенесли в маленькую комнату, там она могла лежать в темноте за деревянной решеткой. Я помогла перенести госпожу, но не стала открывать окно и начала уборку. Я была занята своим делом, когда вдруг увидела госпожу де Вандом, стоявшую у двери. «Он привел с собой даму, — сказала она, имея в виду господина Кера. — Эта девушка так похожа на нашу госпожу, что их просто невозможно отличить!» Я возразила госпоже де Вандам, сказав, что это невозможно, что наша госпожа — самая прекрасная женщина в мире и никто не может быть на нее похож. Мадемуазель Вандом резко тряхнула головой и продолжала: «Иди и посмотри сама. Она сидит в холле, ожидая его, и выглядит весьма напуганной». Я продолжала убирать, а госпожа Жанна де Вандам сказала: «Я хочу посмотреть, что делает этот человек». Она исчезла, а через несколько минут и я вышла в холл, чтобы взглянуть на девушку, которая была похожа на госпожу Сорель. В холле никого не было, и я подумала: «Может, Жанна де Вандом и благородного происхождения, но она постоянно что-то придумывает и вечно все путает».
Жанна де Вандом пришла в кухню очень возбужденная и заявила, что Жак Кер посмел открыть окно в комнате, где лежала госпожа, и что она видела, как он давал госпоже выпить какую-то жидкость. Я сразу поспешила на помощь своей госпоже, но врач остановил меня, сказав, что сам пойдет к госпоже Агнес, а коли понадобится помощь, непременно даст мне знать. Я пыталась объяснить ему, что мое присутствие там необходимо, но доктор резко приказал мне: «Подготовьте комнату для госпожи. Она грязная, и воздух там ужасный. Зажгите лимонные палочки для очищения воздуха».
— В каком состоянии была ваша госпожа, когда ее принесли обратно в комнату? — спросил Дювэ.
— Сударь, госпожа была в сознании, но очень слаба, я испугалась, решив, что она умирает. Я спросила: «Дорогая госпожа, что с вами сделали?» Она открыла глаза, но, казалось, не узнавала меня. Тогда я спросила у врача: «Она умирает?» Он мне ответил сердитым голосом… Сударь, он не был зол, потому что он — очень добрый: «Конечно, она умирает».
— Он пытался помочь госпоже Агнес Сорель?
— Да, сударь. Он жег у нее под носом перья. Она снова открыла глаза и проговорила таким слабым голосом, что я едва ее слышала: «Неужели я еще жива?» Казалось, сударь, она не была рада этому.
— Вы оставались в спальне после того, как госпожа вернулась туда?
— Конечно, сударь. Неужели вы думаете, что я могла оставить одну мою бедную госпожу? Я не оставляла ее ни на секунду до следующего утра, когда господин де Пуатеван объявил, что мадам умерла.
— Вы не поняли, что она умерла, до того, как об этом объявил врач?
Служанка мастерски разыграла сцену отчаяния.
— Нет, милорд, — наконец проговорила она, громко сморкаясь в огромный платок. — Она столько времени тихо лежала… Дюжину раз я уже думала, что она умерла, но когда спрашивала врача, он мне отвечал, что госпожа еще дышит. А тут он сказал: «Она умерла, Бенедикта». Мне казалось, что он объявил о конце света.