– А я? – Я ощущал стреляющую боль в руках, а веревки впивались в запястья. – Я, стало быть, тоже орудие, сэр?
– Придет время – узнаете. – Вил склонил голову набок – видимо, заслышал приближавшиеся шаги. А затем он дал мне совет, который меня весьма озадачил: – Вам стоит вспомнить притчу о блудном сыне. Если жизнь дает нам второй шанс, нужно воспользоваться им сполна. Ведь это такая редкая удача!
Вернулся Роджер. Я взмолился, чтобы мне принесли горшок и чего-нибудь попить. Вил согласился исполнить обе просьбы и даже приказал Роджеру развязать мне руки, чтобы мне проще было справить естественную надобность. Затем Роджер принес мне горшок и кувшин слабого пива. Когда я справлял нужду, Вил отвернулся, однако Роджер не сводил с меня глаз, поглаживая рукоятку пистолета. Я растер затекшие плечи и руки.
Вил приказал слуге снова привязать меня к кольцу. Они с Роджером о чем-то шепотом посовещались, а после этого велели мне набраться терпения и сказали, что сейчас оставят меня одного, но свечу забирать не станут.
– А впрочем… – произнес Вил, уже собиравшийся открыть дверь. – Может быть, сначала хотите помолиться вместе со мной?
– Нет, спасибо, сэр, – ответил я. – Сейчас я не в том настроении, чтобы молиться.
Вил удрученно покачал головой:
– В час беды человеку всегда надлежит открыть сердце Господу.
Отвернувшись к стене, я ждал, когда он уйдет.
Мужчина, спустившийся в подвал, отличался высоким ростом и ладной фигурой. На нем была мантия законника. Лицо скрывал черный капюшон с прорезями для глаз и рта. В левой руке он нес свечу. Незнакомец пришел один.
Наряд этого человека напоминал маскарадный костюм Смерти, для полного сходства недоставало только косы. Этот образ выглядел бы скорее театрально, чем зловеще, если бы не шпага в его правой руке.
Он нацелил клинок на меня. Я пятился, пока не уперся в стену. Человек в маске сделал выпад, и наконечник шпаги оцарапал мне шею – справа, прямо под подбородком. Движение было таким стремительным, что я даже вздрогнуть не успел.
Я вскрикнул. Неизвестный медленно опустил шпагу. Маленькую ранку защипало. По шее потекла струйка крови. Меня всего трясло. Я в буквальном смысле слова только что побывал на волосок от смерти.
«Должно быть, это Бекингем или кто-то из его ближнего круга», – подумал я. Ведь Епископ и Роджер – его слуги. Но скорее всего, передо мной герцог собственной персоной. Рост подходит, к тому же говорят, что Бекингем гордится своим мастерством фехтовальщика. Более того, в Уайтхолле часто рассказывают, с каким удовольствием герцог переодевался, дабы не быть узнанным, когда в начале года его обвинили в государственной измене и он подался в бега.
– Может быть, мне сразу же приказать слугам убить вас? – произнес человек в капюшоне, снова направляя шпагу на меня, затем вскидывая ее вверх, – похоже, он салютовал сам себе. – Так было бы проще. Вы доставили мне много неприятностей.
Голос тоже принадлежал Бекингему. Но герцог явно не желал быть узнанным, а значит, благоразумнее всего было ему подыграть.
– Я служу королю, сэр, – начал я. – И если…
– Ну разумеется, все мы служим королю, – перебил Бекингем. – Марвуд, когда я захочу услышать вашу речь, я задам вам вопрос. Помните серебряную шкатулку? Маленькую, с монограммой на крышке?
– Да, сэр.
Конечно же, я помнил. Эту шкатулку я нашел в квартире Олдерли на Фэрроу-лейн, – по всей вероятности, Эдвард украл ее из кабинета лорда Кларендона. Всех очень интересовала эта вещица, но я даже не догадывался почему. Я не смог даже расшифровать монограмму.
Бекингем взмахнул шпагой, рассекая перед собой воздух. Ни дать ни взять мальчишка-школяр с прутом.
– Где она?
– У господина Чиффинча, сэр. – Я помедлил. – Замок сломан. Кто-то ее открыл.
– Кто?
Я пожал плечами, насколько это возможно для человека, руки которого заведены назад и привязаны к кольцу в стене.
– Не знаю.
– Мне нужно содержимое этой шкатулки.
– Когда я нашел ее в квартире Олдерли, она была пуста.
– Вы в этом твердо уверены? Настолько, чтобы поклясться на Библии?
– Да, сэр. – Я говорил правду, но отчего-то мои слова прозвучали как ложь. – Я не знаю, что было в шкатулке. Мне об этом ничего не известно.
За исключением того, что самые могущественные люди Англии жаждут заполучить ее содержимое: король, герцог Йоркский, лорд Кларендон, герцог Бекингем. По какой-то причине для них это было смертельно важно: из-за этой шкатулки были убиты несколько человек, и она имеет какое-то отношение к Фрэнсис и ее золотухе. Я полагал, что шкатулку взломал Вил, когда обыскивал квартиру Олдерли, он же и забрал то, что лежало внутри. Но если это загадочное нечто не у Бекингема, тогда у кого же?
– Так вот зачем я вам понадобился? – спросил я. – Из-за шкатулки и ее содержимого вы держите меня на привязи, точно собаку?
Бекингем не ответил. Два огонька свечи дрогнули, и его тень заплясала на влажных стенах.
– Вы всем довольны? – неожиданно спросил герцог.
– Что, простите?
– Вы довольны своей жизнью, Марвуд? – Бекингем взмахнул пальцами, унизанными перстнями, указывая на то, что меня окружало. – Разумеется, я говорю не о вашем нынешнем положении – оно, конечно, не из приятных. Но в целом? Как бы там ни было, а вы все-таки сын своего отца. Разве вам не горько служить людям, уничтожающим все, за что он боролся? Дай им волю, они объявят всех честных пресвитериан преступниками. Эти люди охотятся за каждым христианином, не желающим пресмыкаться перед их епископами. Больше того, я убежден, что за кругленькую сумму они с потрохами продадут Англию папе римскому.
Вил призывал меня вспомнить притчу о блудном сыне и быть благодарным за то, что мне дали второй шанс. Так вот что он имел в виду.
Я сглотнул ком в горле.
– Ради пропитания и крыши над головой я делаю все, что от меня требуют, сэр. – Я подумал о Чиффинче и его коварных интригах. – Я человек бедный. Признаюсь, не все поручения мне по душе и не все поступки моих хозяев.
Без предупреждения Бекингем снова сделал выпад в мою сторону. Наконечник шпаги начертил в воздухе невидимую восьмерку всего в дюйме от моего носа.
– На убийство вы тоже готовы пойти, Марвуд?
– Не понимаю вас, сэр.
– У меня есть свидетели, уважаемые люди, готовые показать, что вы поклялись расправиться с Эдвардом Олдерли, и на следующий день его обнаружили утонувшим в колодце. Есть и другие свидетели, которые видели, как вы шли по полям и проникли в сад лорда Кларендона через заднюю калитку в тот самый день, когда убили Олдерли.
– Эти свидетели лгут, – с возмущением возразил я.
– Не важно. Главное, что таким людям, как они, поверят. Среди них есть даже священник.
Стало быть, ради своих целей Вил без зазрения совести сунет меня в петлю за преступление, которого я не совершал. Я попытался сохранить спокойствие.
– Зачем же мне убивать Олдерли?
– Вы питали нечестивую страсть к его кузине, дочери цареубийцы, и хотели защитить ее. А Олдерли угрожал отправить ее на эшафот.
– В ваших словах ни капли правды, сэр, и вам это прекрасно известно.
– Вы человек неглупый, – произнес герцог. – То, что известно мне или вам, не имеет отношения к делу. Главное – убедить людей.
– У меня есть друзья.
Бекингем рассмеялся:
– Неужели вы думаете, что люди вроде Чиффинча и Уильямсона придут вам на помощь, если вас обвинят в убийстве? Они и пальцем не пошевельнут. – Герцог выдержал паузу, внимательно глядя на меня. – Короля это тоже касается. И особенно короля.
Я отвернулся. Прошло несколько секунд. Судя по звукам, Бекингем убрал шпагу в ножны.
– Для вас не все потеряно, – проговорил он мягко, почти ласково. – Нам обоим известно, что король и его министры не могут отдавать любые приказы, какие пожелают. Его величество завидует своему французскому кузену, обладающему абсолютной, ничем не ограниченной властью. Но в нашем королевстве все устроено по-другому. На что выделить средства, решает парламент, а я, вернее, мы, то есть те, кто посвятил себя нашему делу, пользуемся широкой поддержкой в палате общин и даже в палате лордов. Простые люди сочувствуют пресвитерианам, а не епископам. Они на нашей стороне, а не на стороне двора. Король прекрасно понимает, что стоит мне щелкнуть пальцами, и поднимется весь Сити.
Герцог умолк. Мы оба знали, что он раскрыл свое инкогнито. Однако его лицо по-прежнему было скрыто капюшоном, как будто этот маскарад сам по себе доставлял ему удовольствие, а мне хватило ума сообразить, что в разыгрываемой Бекингемом пьесе мне отведена роль зрителя.
– Работайте на меня, – тихо продолжил герцог. – Точнее, вместе со мной, Вилом и другими такими, как мы. Ради наших общих убеждений и интересов. Вы сохраните все свои нынешние должности, но при этом станете моими глазами и ушами. А когда мы добьемся своего, вас ожидает награда – и в этой жизни, и в следующей.
Я помедлил, прокручивая в голове его слова. И руки, и плечи пронзала стреляющая боль. Вдруг на меня накатила сильнейшая усталость. Если откажусь, велики ли мои шансы выбраться из этого подвала живым? И разве в словах Бекингема нет доли истины? Не пора ли мне задуматься о собственных интересах?
– Сэр, – произнес я. – Ничто не доставит мне большей радости, чем возможность исполнять свой долг перед Господом и служить вам.
Я отнюдь не гордился собственным поступком. Но что еще мне оставалось? Когда Бекингем оставил меня одного, давая мне время подумать, я успел сполна предаться мрачным размышлениям.
Через некоторое время Вил и Роджер вернулись. Они отвязали меня и предложили мне еды и вина.
– Вы позволите мне уйти? – с замиранием сердца спросил я, надеясь, что герцог не усомнился в искренности моего согласия и что его слова не были частью игры, о правилах которой я мог лишь гадать.
– Разумеется, сэр, – ответил Вил. – Когда пожелаете. Роджер распорядится, чтобы вам подали карету. Но, к сожалению, снова придется завязать вам глаза. Хозяин настаивает.