предшественникам свирепостью. Но у христиан не было причин жаловаться на него, ибо самым большим влиянием при его дворе обладала его старшая жена Хулагу Докуз-хатун. Эта замечательная женщина была кереиткой, внучкой Тоорила и, таким образом, приходилась родственницей матери Хулагу. Она была истовой несторианкой, не скрывавшей из своей неприязни к исламу и желания помочь христианам любого толка[74].
Первой целью Хулагу был главный оплот ассасинов в Персии. Если не разделаться с их сектой, невозможно было установить прочное правительство и навести порядок, к тому же они нанесли особое оскорбление монголам убийством Чагатая, второго сына Чингисхана. Следующей целью был Багдад, а оттуда монгольская армия намеревалась идти в Сирию. Все было тщательно спланировано. Дороги через Туркестан и Персию починили, построили мосты через реки. У населения реквизировали повозки, чтобы доставить из Китая осадные машины. Пастбища освободили от стад, чтобы монгольским лошадям хватало травы. С Хулагу ехали Докуз-хатун, две другие жены и двое старших сыновей. Дом Чагатая представлял его внук Негудер. Бату прислал из Золотой Орды трех племянников, которые прибыли с западного берега Каспийского моря и присоединились к армии в Персии. Все племена монгольской конфедерации предоставили пятую часть своих боеспособных мужчин, также в состав войска вошла тысяча китайских лучников, умеющих стрелять подожженными стрелами. Еще почти за три года до того, чтобы подготовить путь, монголы выслали армию под началом самого доверенного полководца Хулагу, несторианина Китбуки, наймана по рождению, о котором говорили, что он происходит от трех волхвов с Востока. Китбука установил власть монголов над главными городами Иранского нагорья и захватил несколько второстепенных твердынь ассасинов перед прибытием Хулагу.
Глава ассасинов Рукн ад-Дин Хуршах напрасно пытался отвратить опасность дипломатическими интригами и уловками. Хулагу вошел в Персию, медленно и непреклонно продвигался мимо Демавенда и Аббасабада в долину ассасинов. Когда монгольские полчища подошли к Аламуту и осадили цитадель, Рукн ад-Дин сдался. В декабре он лично явился в палатку Хулагу и покорился ему. Комендант крепости отказался подчиниться его приказу и сдать ее, но через несколько дней крепость взяли приступом. Хулагу обещал сохранить жизнь Рукн ад-Дину, но тот просил, чтобы его послали в Каракорум, рассчитывая добиться более выгодных условий от великого хана Мункэ. Но Мункэ отказался его принять и сказал, что он только зря утомил добрых коней ради такой бессмысленной поездки. Две крепости ассасинов пока еще не сдались монголам — Гирдкух и Лембесер. Рукн ад-Дину велели идти обратно и заставить их сдаться. По дороге его убила собственная свита. В то же время из Монголии к Хулагу отправился приказ стереть секту с лица земли. Нескольких родственников главы ассасинов послали к дочери Чагатая Салган-хатун, чтобы она могла лично отомстить за смерть отца. Тысячи других собрали под предлогом переписи и перебили. К концу 1257 года лишь немногие беглецы прятались в иранских горах. Сирийские ассасины пока еще находились вне досягаемости монголов, но они предвидели, что их ждет.
В Аламуте ассасины владели огромной библиотекой с трудами по философии и оккультным наукам. Осмотреть ее Хулагу послал высокопоставленного мусульманина, служившего при его дворе, Ата-Малика Джувейни. Джувени сохранил найденные экземпляры Корана и книги, представлявшие научную и историческую ценность, а еретические исмаилитские сочинения приказал сжечь. По странному совпадению, примерно в то же время из-за удара молнии случился большой пожар в городе Медина, от которого погибла тамошняя библиотека, величайшее собрание трудов по ортодоксальному исламскому богословию.
Уничтожив ассасинов в Персии, Хулагу и монгольские армии двинулись на главное средоточие ортодоксального ислама — Багдад. Халиф аль-Мустасим, тридцать седьмой правитель из династии Аббасидов и сын халифа аль-Мустансира от эфиопской рабыни, надеялся возродить могущество и славу своего престола. После упадка хорезмийцев халифат сохранял независимость, а соперничество между Каиром и Дамаском позволило халифу взять на себя роль арбитра ислама. Ал-Мустасим окружил себя пышностью и церемонностью, но был человеком слабым и глупым, которого интересовали одни развлечения. Его двор раздирала вражда между визирем, шиитом Мувайяд ад-Дином и секретарем халифа, суннитом Айбеком, который пользовался поддержкой наследника трона. Багдад был основательно укреплен, и халиф мог созвать большую армию. Одной конницы у него было 120 тысяч человек. Но она держалась на военных бенефициях, а аль-Мустасим не мог доверять своим вассалам. Поэтому он последовал совету визиря, сократил армию и отдал сэкономленные таким образом деньги монголам в качестве добровольной дани, рассчитывая, что теперь они его не тронут. Эта политика умиротворения могла бы дать свои результаты, если бы ее проводили последовательно. Но когда Хулагу в ответ потребовал себе прав сюзерена, в тот момент возобладало влияние Айбека, и халиф высокомерно отверг это притязание.
Хулагу приступил к кампании с некоторым трепетом. Далеко не все его астрологи давали ему обнадеживающие прогнозы, и он опасался предательства со стороны собственных вассалов-мусульман и вмешательства правителей Дамаска и Египта. Но он принял предосторожности против измены, а спасать Багдад никто не пришел. Между тем к нему подошли подкрепления — контингент из Золотой Орды, войска, которые в последние десять лет держал Байджу на границах Анатолии, а также полк грузинской конницы, которой не терпелось ударить по столице басурман.
В конце 1257 года монгольская армия выдвинулась со своей базы в Хамадане. Байджу с его войсками переправился через Тигр у Мосула и пошел по западному берегу. Китбука и левый фланг вступили на Иракскую равнину ровно на востоке от столицы, а Хулагу и центр наступали через Керманшах. Главная армия халифа под началом Айбека вышла навстречу Хулагу, как вдруг узнала о подходе Байджу с северо-запада. Айбек вернулся на другой берег Тигра и 11 января 1258 года столкнулся с монголами возле Анбара, примерно в 30 милях (около 48 км) от Багдада. Байджу сделал вид, что отступает, и таким образом заманил арабов на болотистую низину. Затем он послал инженеров сломать плотины на Евфрате. На следующий день битва возобновилась. Силы Айбека оттеснили на залитые водой поля. Только сам Айбек и его телохранители сумели спастись и вернулись в Багдад. Основная часть его армии полегла на поле боя. Уцелевшие бежали в пустыню и рассеялись.
18 января Хулагу появился перед восточными стенами Багдада, а к 22-му числу город был полностью окружен, и через Тигр выше и ниже городских стен пролегли лодочные мосты. Багдад лежал на двух берегах реки. Западный город, где располагался бывший халифский дворец, теперь представлял не такую важность, как восточный, где были сосредоточены здания правительства. По восточным стенам монголы и нанесли свои самые тяжелые удары. Аль-Мустасим начал терять надежду. В конце января он послал договариваться к Хулагу своего визиря, всегда выступавшего за мир с монголами, и несторианского патриарха, который, как надеялся халиф, мог бы упросить Докуз-хатун заступиться за него. Но их отослали назад, даже не выслушав. После страшного обстрела в первые недели февраля восточная стена зашаталась и рухнула. 10 января, когда монгольские войска уже хлынули в город, к Хулагу вышел халиф и сдался на его милость вместе с главными командирами армии и чиновниками государства. Им приказали сложить оружие и потом всех перебили. Пощадили только халифа — до тех пор, пока Хулагу не овладел городом и дворцом 15 февраля. После того как халиф раскрыл перед победителем все свои тайники с сокровищами, его тоже предали смерти. Между тем по всему городу продолжалась бойня. Убивали всех — и тех, кто сразу сдавался, и тех, кто упорно продолжал сопротивляться. Женщины и дети гибли рядом с мужчинами. Один монгол нашел в переулке сорок младенцев, матери которых были мертвы. Из милосердия он убил и детей, зная, что они и так умрут от голода, ведь их некому было кормить. Особенно свирепствовали грузинские войска, которые первыми ворвались за стены. За сорок дней погибло около восьмидесяти тысяч жителей Багдада. Единственными уцелевшими были те счастливчики, кто успел спрятаться в подвале и никому не попался на глаза, да и некоторых красивых девочек и мальчиков оставили в качестве рабов, кроме того, по особому распоряжению Докуз-хатун не тронули христианскую общину, спрятавшуюся в церквях.
К концу марта от разлагающихся трупов поднялся такой невыносимый смрад, что Хулагу вывел свои войска из города, опасаясь мора. Многие уходили с сожалением, думая, что там еще остались ценные вещи. Но Хулагу завладел громадными сокровищами, которые накопили аббасидские халифы за пять веков. Отослав порядочную долю брату Мункэ, Хулагу без помех удалился в Хамадан, а оттуда в Азербайджан, где построил сильный замок в Шахе, на берегу озера Урмия, чтобы хранить там свое золото, драгоценные металлы и камни. Наместником в Багдаде он оставил бывшего визиря Мувайяда, за которым пристально следили монгольские чиновники. Патриарх-несторианин Макика получил богатые дары и бывший дворец халифа в качестве резиденции и церкви. Багдад постепенно отчистили и привели в порядок, и сорок лет спустя он стал процветающим провинциальным городком в десять раз меньше прежней величины.
Новости об уничтожении Багдада произвели большое впечатление на всю Азию. Христиане повсюду в Азии возрадовались. Они с ликованием писали о падении второго Вавилона и славили Хулагу и Докуз-хатун как новых Константина и Елену, Божьи орудия воздаяния врагам Христа.
Для мусульман же оно стало чудовищным потрясением и вызовом. Аббасидский халифат в течение многих веков не обладал большой материальной силой, но его моральный авторитет был все еще велик. Ликвидация династии и самой столицы оставила пустующим место предводителя ислама, и его мог захватить любой амбициозный мусульманский вождь. Да и христиане радовались недолго. Вскоре ислам завоевал самих завоевателей. Но по единству мусульманского мира был нанесен такой удар, от которого он уже не оправился. Падение Багдада, последовавшее через полвека после падения Константинополя в 1204 году, навсегда положило конец тому прежнему уравновешенному двоевластию между Византией и халифатом, при котором так долго процветали народы Ближнего Востока. Больше он никогда не будет центром цивилизации.