Но библиотека не сгорела. Вбежал слуга и, подхватив Тристана, с легкостью затоптал огонь. Ковер потом скатали и унесли, заменив новым, и больше о нем не вспоминали.
После смерти матери Тристану с отцом пришлось покинуть тот дом – поместье на окраине Ферро. Их изгнали из империи, конфисковав имущество. Та свеча – последнее, что Тристан отчетливо помнил из прежней жизни. В изгнании отец еще сильнее отстранился, не разговаривал с сыном или пропадал по делам. Тристан же все больше времени проводил в обществе слуг.
Случай в библиотеке плотно застрял в памяти, увязнув в слое ужаса – боязни горящего ковра под ногами, испуге перед отцовским гневом и панике при виде голодного, быстро распространяющегося пламени.
Камины, фонари и подсвечники никакого страха не внушали. Как и подожженные стрелы – правда, перед выстрелом Тристан всегда мешкал: руки не слушались. Но если огонь вырывался на волю, скользя по валежнику или по алым перьям питомца, внутри у Тристана что-то ломалось, и исправить он этого пока не мог.
Рекс попытался утешить Тристана, подлетев и усевшись на каменный выступ рядом с птицами других учеников. Однако Тристан не был настроен принимать утешения. Куда Рексу понять, с чем борется соузник? Рекс – огненная птица, жар и пламя – часть его сущности. Когда Рекс злился или приходил в возбуждение, то раскалялся – точно так же, как человек багровеет или когда у него заходится сердце. Огонь – источник жизненной силы феникса, его самое грозное оружие.
А для Тристана? Самая большая его слабость.
Он посмотрел на отца, надеясь, что тот его ободрит, но отец предпочитал не замечать сына.
Тристан вздохнул, глядя, как другой ученик приступает к упражнению.
Так может, дело не в боязни огня? Может, дело в страхе перед отцом?
Глава 10Вероника
Она изменилась, но изменилась и я. Кровная месть и праведное убийство не проходят бесследно.
В долгом ночном переходе Веронику только и поддерживала надежда отыскать еще яйцо. О Ксепире она старалась не думать, но плечи то и дело опадали, а из груди вырывался полный скорби вздох. Вероника ощущала пустоту, как будто в ней разверзлась бездна, и чем темнее становилась ночь, тем глубже становилась пропасть в душе. Место, которое прежде занимал питомец, онемело. В голове стояла жуткая звенящая тишина. Феникс успел стать частью жизни Вероники и того, как она познавала мир. Без феникса она как будто ослепла и оглохла, стала уязвимой. Можно было призвать на помощь сову или какого-нибудь ночного зверька, чтобы тот указывал дорогу, но у Вероники не получалось не то что применить магию, а просто собраться с силами.
От мысли, что приходится искать нового питомца, тогда как не остыл еще прах старого, в животе все крутило. Но больше ничего не оставалось, Вероника держалась за эту цель. Без нее можно было просто лечь куда-нибудь в канаву и уже не вставать.
Однако вовремя вспоминались слова майоры: «Есть воля – будет и возможность», и Вероника продолжала идти.
Вероника хотела – нет, она должна была стать наездницей. Но не одиночкой, отрезанной и закрытой, как хотела бы Вал. Она найдет себе стаю из десятков, если не сотен, и будет парить с ними в небе на огненных крыльях. Вместе они восстановят справедливость, в которой ее народу было отказано. Исправить то, что стало с майорой и бесчисленным множеством других, уже не получится, но Вероника станет частью перемен, и мир для анимагов снова будет безопасным.
Перед самым рассветом Вероника пересекла мост и вошла в Вайле. Ноги болели, в горле пересохло. Селяне уже готовились выйти в поле, рыбаки грузили сети в лодки, а в пекарне мерцали огни печей.
Отчаянно хотелось забыться сном, но нельзя было терять преимущество во времени. Вал в конце концов догадается, куда направилась Вероника, и догонит ее. Вероника постоянно оглядывалась через плечо в опаске, что из кустов вылетит сестра и утащит ее назад или отчитает за глупость. Тени двигались, деревья шептались, но сестры видно не было.
Понемногу светало. Вероника брела пустыми улочками Вайле, мимо домов с резными фасадами, стоящих отдельно. Заставы всегда располагались на возвышенностях, а деревенька Вайле раскинулась на вершине каменистых обрывов и скалистых холмов; улочки проходили одна над другой. Не заблудиться в извилистых переулках помогал шум бегущей реки, и к тому времени, как Вероника вышла на самую высокую улицу, она уже видела внизу поток: он пробегал под аркой моста и срывался с утеса.
Вероника остановилась отдышаться и оглядеться после долгого подъема. Вид открывался приличный, вот только смотреть на Пирмонте было особенно не на что: сплошь камни да лес. На мгновение Веронике показалось, что она разглядела опушку и хижину.
Она решительно отвернулась. Нечего смотреть назад и вниз. Смотреть надо вперед и вверх. Вдаль тянулся ряд пригожих домов – крупнее любой деревенской лачуги. Оконные клумбы под свежевыкрашенными ставнями полнились цветами. В предрассветных сумерках все казалось серо-голубым, но Вероника знала: при дневном свете постройки заиграют яркими пастельными красками. За домами начиналась роща: верхушки деревьев заслоняли небо. Вероника прищурилась, пытаясь разглядеть каменную башню, но деревья стояли чересчур плотно.
К тому времени, как Вероника, волоча свинцовые ноги, добралась до вершины холма, из-за ломаной линии гор вынырнуло солнце. Белые лучи пронзили пыльный воздух, а Вероника наконец остановилась у заставы Малки. Или того, что от нее осталось: обвалившийся каменный круг на месте фундамента да высокая трава и чахлые побеги среди камней. Рядом на боку лежала часть винтовой лестницы, куски стены и обломки скульптур валялись неподалеку.
– Нет, – усталым голосом прошептала Вероника. – Нет.
Она упала на колени и, крепко зажмурившись, постаралась сосредоточиться: башню разрушили не в войну, не разбойники – так высоко на Пирмонте бои не велись, и ни одна банда или вор не располагали стенобойными механизмами. Башню растащили на стройматериалы или разобрали потому, что она сама грозила обрушиться. Яйца же обычно прятали в самом высоком месте – в идеале там, куда смогут добраться только фениксы. А значит, если тут и была кладка, то давно пропала.
Вероника все равно принялась искать.
Она ворочала тяжелые камни, копала землю. Ломала ногти о раствор, пытаясь залезть в каждую трещинку и расселину.
Отчаяние росло и душило ее. Вероника не заметила, как расплакалась, но вскоре слезы уже застили взор. Ничего не видя, она привалилась к куску холодной гранитной стены.
Невыносимая боль терзала ее. Она утратила не просто Ксепиру. Она лишилась части себя, той, которую добровольно отдала фениксу.
Вероника приняла пустоту, чувствуя, как та обволакивает ее и поглощает. Измождение, с которым она боролась с тех пор, как покинула хижину, наконец одолело ее, и Вероника рухнула в траву.
Ее голова еще не коснулась земли, как она уже уснула.
Когда она проснулась, лучи жаркого послеполуденного солнца грели ей щеку, а к шее прижималось холодное обсидиановое лезвие.
Вероника поборола инстинктивное желание отдернуться и яростно заморгала на слепящее солнце, разглядывая длинное, грубо сработанное ратовище в руках у девушки. Вероника немного успокоилась, поняв, что это не Вал, – но тут копейщица коснулась оружием ее подбородка, так, чтобы Вероника перевернулась со спины на четвереньки.
– Чего ты тут забыла? – спросила девушка. Голос у нее был на удивление сиплый, а вот в тоне сквозила самоуверенность, свойственная лишь молодым.
– Сплю, – ответила Вероника, не в силах скрыть раздражения на себя за то, что попалась.
Девушка наклонила голову набок, глядя даже не на Веронику, а куда-то ей за спину.
– В отхожем месте?
Вероника в ужасе отпрянула и села. Ее взгляд заметался по развалинам, но ничего, кроме обломков камней, она не увидела. А пятачок травы, на котором она лежала, ничем не выдавал того, что это место использовалось как уборная.
– Я не… тут же нет… – запинаясь, затараторила Вероника, и девушка широко улыбнулась.
Улыбка была озорная, как у девчонки. Хотя разница в годах между незнакомкой и Вероникой казалась совсем небольшой. Спутанные волосы девушки отливали медом в теплых лучах солнца. В них застряла разная мелочь, но вряд ли ее намеренно вплетали в пряди – просто мусор, который не вычесали. Подозрения подтвердились, когда Вероника заметила клубок паутины у правого уха девушки и воробушка, сидевшего на ее левом плече. Должно быть, ее противница – анимаг.
Девушка небрежно опустила копье и расслабилась.
– Здесь больше не гадят, – пожала она плечами. – Но дрыхнуть тут все равно странно.
Она повела подбородком в сторону стены прямо за спиной у Вероники. Та немного помедлила, опасаясь оружия в руке у девушки, и лишь потом обернулась. В стене было вырезано лицо – едва различимое под слоем лозы и грязи. Когда Вероника отчаянно искала тут яйца, она его заметила, не обратив внимания на детали. Теперь же она разглядела, что это – перевернутое лицо женщины, державшей в руках чашу. Должно быть, водное божество – их обычно изображали с полными воды сосудами. Надпись стерлась, но под слоем земли Вероника нащупала вкрапления цветного стекла, кусочки мозаики, которую обычно выкладывали на полу в банях. Должно быть, купель была частью заставы.
Обернувшись, Вероника встала. Девушка оказалась на голову ниже ее, чумазая и тощая, а ее бледные, песочного цвета щеки и плечи от долгого пребывания на солнце покрылась веснушками. Копье она наверняка смастерила сама: вместо древка приспособила не слишком-то прямую, узловатую ветку, зато наконечник из обсидиана, примотанный полоской промасленной кожи, выглядел острым.
– Зла не причиню, – с усмешкой пообещала девушка. Ее словно смешила осторожность и подозрительность Вероники. Как будто не она разбудила ее, приставив копье к шее. Птичка у девушки на