– Детские фильмы, значит? Не очень интересно.
– Худшее, что можно себе представить. А здесь что происходит?
– Да так, обычная тусовка. Здороваемся, беседуем, с кем-то подольше, с кем-то – так, пара слов, и всё. Вообще, большую роль играет внешность человека. И попомни мои слова, мальчик: нет ничего более фиктивного под небесами, чем праздничная вечеринка в округе Колумбия. Единственные честные слова, которые ты услышишь за весь вечер, – это когда гости заказывают себе напитки в баре.
– Но зачем тогда это все?
– Понимаешь, некоторые вещи просто приходится делать. И здесь многое связано с внешностью. Я ведь уже, кажется, говорил? Как бы то ни было, весь секрет заключается в том, что именно они пытаются от тебя скрыть. От чего пытаются отвести твои глаза? Если ты поймешь это, то сразу раскусишь данного мужчину. Или женщину. Но начинать лучше с мужчин, потому что с ними проще. С женщинами сложнее – это больше задача для тех, кто имеет степень доктора философии.
– Понимаю. – Гибсон кивнул, но потом уточнил: – А как это все выглядит?
– Ну, что ж, возьмем вон того парня, – Дюк указал на высокого, худого человека с лицом, похожим на полосу наждачной бумаги, который лениво наблюдал за происходящим и потягивал пиво.
– Он что же, какая-то важная шишка?
– А ты сам подумай и скажи, – предложил отец.
Гибсон долго смотрел на незнакомца.
– Нет.
– А почему?
– Потому что никто с ним не разговаривает. Если б он был важной персоной, то не стоял бы сейчас в одиночестве.
– Молодец, – усмехнулся Дюк. – Но ты все же оцени его. Можешь что-нибудь о нем рассказать?
Гибсон окинул его взглядом. На мужчине был костюм и блестящий галстук. И он носил очки в проволочной оправе. Светлые волосы консервативно зачесаны назад. Ничего особенного в его внешности Вон-младший не заметил.
– Не знаю, – сказал он отцу. – С виду похож на всех остальных…
– Никто ни на кого не похож. Мы пробуем походить на других, но не получается. Весь фокус, Гиб, в том, чтобы не смотреть в среднюю точку. В среднем каждый человек выглядит одинаково. Костюм, галстук. На нем униформа, и выглядит он как все. И если так рассуждать, то он вполне мог быть президентом Соединенных Штатов. Истина находится с краю. Это как волосы. Все следят за волосами, чтобы их прическа была в порядке и хорошо выглядела. Почему? Потому что такими мы видим себя в зеркале. Приглаженными и причесанными. Мы хотим видеть себя и других приглаженными и причесанными. Вот что беспокоит нас больше всего.
– Так, значит, мне следовало посмотреть на него со спины?
– Не буквально, но да. Присмотрись. Изучи, например, его ботинки. Что ты видишь?
– Они протерты. И один шнурок порван, кажется.
– О чем это тебе говорит?
– О том, что он много их носит?
– А это о чем говорит?
Гибсон задумался. Такая обувь напомнила ему о баскетбольном мяче Бена Рицолли. Папа Бена ушел из семьи, когда сам Бен был еще маленьким, и мальчик жил с матерью. Денег у них было немного. У Бена был всегда один и тот же баскетбольный мяч, и он с ним нигде не расставался. Швы и надписи истерлись, но сам по себе мяч был цел. Гибсон очень сочувствовал Бену и переживал, что ребенок, который так любит баскетбол, не может позволить себе новый мяч…
– У него не так много обуви. Видимо, он не может позволить себе много обуви. Он надеется, что никто не посмотрит на его ноги.
– Что же, неплохо. Как ты думаешь, сенатор наденет на вечеринку потертые туфли?
– Ни в коем случае.
– Правильно. А теперь посмотри на мои.
Гибсон опустил взгляд на ноги отца. Заостренные носки его черных ботинок были потерты, а чуть дальше кожа выглядела сильно измятой. Вон-младший с любопытством взглянул на отца.
– Ну, и что же ты можешь сказать по этим ботинкам об их хозяине? – прищурился Дюк.
– Не знаю, – смутился Гибсон.
– Это значит, что по одной вещи нельзя толком судить о человеке. Никогда не будь настолько высокомерен и не думай, что ты раскусишь человека по его – обуви. Но…
– Но это ведь только начало?
– Начало, – согласился отец. – Так в чем же разница между ним и мной?
– Ну, к тебе все подходят и разговаривают…
Дюк лукаво подмигнул сыну.
Гибсон почувствовал гордость и энергично кивнул в ответ. Он чувствовал, что что-то упустил, но был счастлив такому вниманию со стороны отца и не хотел задавать слишком много вопросов. Он, наверное, должен теперь и сам во всем разобраться.
– Хорошо, сынок. Дай мне час. Мне нужно немного поработать, зато я знаю одно заведение в Джорджтауне, где делают отличный молочный коктейль «Орео». И мы с тобой туда поедем. Договорились?
– Идет.
Три часа спустя Гибсон проснулся. Он лежал, свернувшись калачиком на кровати в одной из комнат для гостей. Кто-то заботливо накрыл его шубой.
– Просыпайся, сынок. Просыпайся. Вставай…
Дюк сгреб его в охапку и отнес в машину. Гибсон проснулся лишь от звука хлопнувшей дверцы.
– Проснись…
Глава 41
Гибсон пришел в себя на дне океана, усыпанного материальными следами его жизни. В тусклом свете он смог разобрать заржавленную громаду зеленого отцовского универсала, наполовину зарывшегося в песок. Сбоку на него нависали руины дома, в котором прошло его детство. Невероятно, но на заднем дворе расцвел белый кизил. У дерева стоял его первый велосипед. А справа Гибсон увидел школьную аудиторию, откуда агенты ФБР вывели его в наручниках мимо целой толпы телерепортеров с микрофонами и камерами…
На поверхности что-то привлекло его внимание. Оттолкнувшись, он начал подниматься. А когда всплыл, глаза его широко раскрылись, и он сделал глубокий, судорожный вдох. Возле самого лица, словно сбившееся с пути солнце, болталась голая лампочка. Гибсон быстро заморгал, пытаясь сосредоточить взгляд. Но потом понял, что зря это сделал…
Едва касаясь пола кончиками ног, он шатался на деревянном табурете. Единственной вещью, которая мешала ему упасть, была затянутая вокруг шеи веревка, но при этом она жестоко впилась ему в кожу. Гибсон пытался как-то перехватить веревку, чтобы ослабить давление на горле, но его руки были крепко связаны за спиной. Поддавшись панике, он начал биться и трястись и едва не потерял равновесие. Но чья-то рука помогла ему возвратиться в прежнее состояние.
– Ну, ладно, ладно. Успокойся. Не сейчас. Еще не время. Сначала о деле, – произнес чей-то голос. Тот голос, который он услышал в машине. Там, возле закусочной.
Гибсон вспомнил, что подвергся нападению. И это как-то связано с его отцом. Его сердце замерло, и он почувствовал себя очень глупым и невероятно одиноким. Из-за веревки на шее было сложно оглядеться вокруг, но Вон все-таки сделал глубокий вдох и попробовал понять, где находится.
Подвал. Бледно-желтые стены, небольшие окошки наверху. Ночь. Стены увешаны акварельными рисунками птиц: в основном колибри, дятлы и кардиналы. В углу мольберт. Что это? Студия какого-нибудь художника? Куда-то наверх вел ряд обитых ковролином ступенек. Но куда? Что там, наверху?
К нему подошел человек. Гибсон вздрогнул. В смятении он подумал, что этот человек преследовал его прямо в подсознании. Может быть, один из хищников, которые рыщут в черных глубинах океана? Но все-таки это был просто человек. По крайней мере, так казалось здесь, на поверхности. Среднего роста. Худощавый. Бледное, ничем не примечательное лицо – за исключением недавно сломанного носа. Он распух и покраснел. Такой человек мог регистрировать вас на ресепшене в отеле или сидеть рядом с вами, дожидаясь приема врача. По крайней мере, таким, видимо, он хотел выставить себя перед вами. Но, если присмотреться, его камуфляж не выглядел таким уж непроницаемым.
Его выдавали глаза. Они были желтого цвета, как у совы, и неподвижны, как мертвая поверхность Луны. Погруженные глубоко в глазницы, они словно застыли на Гибсоне. И казалось, они видят либо все, либо ничего. В тюрьме и особенно в Корпусе морской пехоты ему, конечно, попадались крайне мерзкие и даже страшные на вид люди. Но этот человек, если он вообще был человеком, напугал его больше, чем любой из тех. Наверное, это была смерть, которая явилась сейчас по его душу…
Но самую сильную тревогу вызывала его одежда. Человек был одет так же, как Гибсон. Нет, его одежда не просто была похожа на его одежду. На нем были точно такие же рубашка, джинсы и обувь. Они были похожи на близнецов, которые вместе делали покупки. Значит, человек был в магазине одежды вместе с ним, следил за ним, видел, что он покупает, и выбрал себе то же самое. Это говорило о том, что его похищение было тщательно спланировано. Что бы ни ожидало его впереди, ничего хорошего оно ему не сулило. И что бы он ни думал, его похититель уже давно все просчитал…
– Теперь внимание. Можешь сосредоточиться? У нас не так много времени, – довольно вежливо и спокойно произнес человек. Это был голос хирурга, который простым языком объясняет сложную процедуру для раздраженного пациента. Они молча взглянули друг на друга, и затем, без всякого предупреждения, человек пнул ногой табурет, выбив его из-под ног Гибсона. Тот с грохотом отлетел в сторону, ударившись о дальнюю стену подвала.
Гибсон осел вниз не больше чем на дюйм, но разница вышла колоссальная. Это был тот чертов дюйм, который отделял жизнь от смерти. Веревка резко перехватила его вес и врезалась в плоть чуть ниже челюсти. Сухожилия на шее и плечах готовы были вот-вот порваться, лопнуть, словно какие-нибудь сорняки. Ноги забились в воздухе.
Человек выступил вперед и мягко похлопал его по ноге. Гибсон чувствовал только одно: беспомощное отчаяние. И еще – сожаление, которое, видимо, неизменно сопровождает преждевременное завершение любой жизни. Его сожаление было холодным и не приносило никакого успокоения. В голове пронеслись какие-то слова, которые ему хотелось бы произнести, и лица людей, с которыми он так и не поговорил…
Вон думал, что быстро потеряет сознание. Именно так происходило в кино. Несколько мгновений беспомощной борьбы, прежде чем веревка выдавит наконец остатки жизни из своей жертвы. Но вместо этого он висел и прислушивался к обрывкам дыхания и пульсации крови в висках.