Дележ добычи
В
чей карман шел доход от добычи корсаров? Каким социальным группам доставались деньги? И по каким правилам делили награбленное? Как определялась доля государства, судовладельцев и самих пиратов? Много ли доставалось портам? Какая часть доходов передавалась государству в качестве налога, а какая оставалась вкладчикам? Где сбывали добычу и как именно? Как различалось распределение захваченных рабов, кораблей и товаров в разных набегах?
Инвестиции
Сперва поговорим об инвесторах. Совершенно неудивительно, что среди тех, кто не только заботился о судне, но и давал деньги для найма гребцов, моряков и солдат и для закупки провианта, были реисы. За счет удачных набегов реисы могли скопить целое состояние – и тогда уже сами снаряжали корабли, чтобы ни с кем не делиться добычей. Но это не всегда оказывалось возможным. В большинстве случаев реисам приходилось искать нужные деньги у владельцев портов. Судовладельцы, или «арматёры» (от итал. armare – «вооружать»), снаряжавшие корабли, брали на себя затраты на поставку провианта, оружия и боеприпасов – и получали взамен от 25 до 50 % прибыли с добычи после вычета налогов[1563]. Хотя у нас и нет свидетельств, способных подтвердить, что им причитался и доход со страховки, как в христианских портах[1564], но это потому, что мы мало знаем о практиках страхования на мусульманских побережьях.
Но кем были владельцы кораблей? Из каких социальных классов и профессиональных групп они происходили? Ведь в пиратстве не мог господствовать тот или иной класс общества. Возможно, корсарство с его весьма незначительным экономическим воздействием считалось «источником жизни» для магрибских портов именно потому, что в него инвестировали очень многие. Среди тех, кто вкладывал свои деньги в пиратство и ловил удачу в водах Средиземного моря, мы можем встретить и коммерсантов, и ремесленников, и янычар, деев, беев и их близких, отставных пиратов, кулоглу[1565], немусульман и даже женщин[1566]. Например, Сальваго называет имена судовладельцев: это капитан Сулейман-бей; Ибрагим-реис; Сейди Мехмед Кулоглу; Али Челеби Биджинин; Истанбуллу (Constantionopolitano; тур. стамбулец) Курт-челеби. Арматёров Туниса упоминает корсиканец-мюхтэди Мурад-бей[1567]: это мудехар Али Табир и двое сыновей прежнего дея Кара Османа, который и сам когда-то был крупным судовладельцем, Сейди Сулейман и Сейди Мехмед[1568]. Как видно даже из этого краткого перечня, в категорию инвесторов попадали самые разные люди: от моряков – до солдат, от мюхтэди – до мудехаров, от кулоглу – до высшей знати города. И если бы мы повели речь о коммерции, то повторили бы ряд имен из упомянутых. Мы ведь уже определили корсарство как форму торговли?
Не нужно забывать, что управители пиратских портов жаждали получить свой куш от корсарства. Как мы знаем, два дея Туниса, Кара Осман (1595–1610) и Юсуф (1610–1637), сами снарядили немало кораблей. В распоряжении Юсуфа находилось семь больших парусников[1569], Осман владел шестью, а еще парой галер и путачей[1570]. Не особенно отличалась ситуация и в Восточном Средиземноморье. Управители османских портов вроде Влёры и Эгрибоза, на которых постоянно жаловался венецианский байло, неизменно сотрудничали с корсарами, в любом случае делая это небескорыстно[1571]. В те же годы, когда в Манисе на посту вали (губернатор, начальник вилайета – крупнейшей османской административной единицы) находился сын султана, шехзаде Коркут, он лично покровительствовал таким пиратам, как Кара Дурмуш, Курдоглу Муслихиддин, Оруч и Хызыр; к тому же даже составил рисале (краткое произведение) о том, как полагалось распределять добычу согласно шариату[1572]. Шехзаде утверждал, что добычу нельзя продавать раньше, чем ее доставят в порт, а делить ее следует в присутствии имама (управителя), и его доля, пятая часть, должна платиться исправно. Рисале свидетельствует, что даже султанская династия проявляла интерес к экономической стороне корсарства. Впрочем, не она ли была главным клиентом невольничьего рынка?
Все, о ком мы говорили, – крупные инвесторы, привлекшие внимание очевидцев эпохи. Но были и те, кто вкладывал небольшие суммы в пиратские авантюры, отчасти оснащал корабль и мог рассчитывать на свою долю. Должно быть, находились и женщины, продававшие драгоценности ради инвестиций в корабли; месье Ансельм упоминает о них в своем письме, отправленном из Алжира в Марсель[1573]. Кроме того, снижение дохода, приносимого корсарами, и возрастание рисков привело к тому, что военные, которые к концу XVII столетия получали блага от государства, сократили долю участия в пиратстве. Судя по рапорту, который направили Людовику XIV примерно в 1680 году, крупными судовладельцами в Алжире отныне считались выходцы из Андалузии и Джербы[1574].
В такой системе можно было развить свое дело с нуля. Все, кто хотел пойти в пираты, объединялись, как только удавалось раздобыть хоть немного денег, и спонсировали небольшие бригантины, на которых сами могли служить и гребцами, и солдатами. Если везло с добычей, покупали и корабли побольше, а потом «превосходно снаряжали» их, расширяя дело. Причем такие корсары благодаря успешным походам не только увеличивали свои капиталы, но и обретали авторитет. Если именитому пирату требовался кредит на снаряжение корабля в поход, он мог получить деньги без малейших препятствий.
Так возвысились многие знаменитые корсары. Впрочем, пусть даже мы подробно знаем прошлое Улуджа Али, чья «средиземноморская мечта» стала главным делом его жизни после того, как он, будучи гребцом-невольником[1575], принял ислам, нам все же неизвестно, как он пошел в корсары, пусть даже он пиратствовал от Калабрии до Магриба и Стамбула. Но кое-что нам известно об Арнавуде Мураде, который прославился не меньше, чем Улудж. Попав в Алжир рабом в двенадцать лет, Мурад был продан пирату по имени Караджа Али. Тот в какой-то момент освободил Мурада – но их связь не прервалась. Али вверил своему воспитаннику кальетэ с девятнадцатью банками, чтобы вместе промышлять разбоем. Они совершат не один поход, набивая карманы деньгами, однако их союз разрушится в дни османского похода на Мальту. Мурад решит и дальше заниматься морским разбоем, а не участвовать вместе с султанским флотом в неприбыльной осаде острова. Но проблемы ему принесет не только непослушание – Мурад потеряет кальетэ, наткнувшись на скалу у острова Пьяноса. Лишь с помощью Всевышнего ему удалось спасти товары и рабов и даже уберечь весла с парусами, а затем, пробыв на острове сорок дней, он вернулся в Алжир, – благодаря тому, что на остров зашли четыре пиратских кальетэ.
Возвратившись, Мурад был вынужден отдать разъяренному господину всех своих рабов. Он с лихвой заплатил за непокорность. Больше у него не нашлось покровителей, и разбойничать теперь приходилось, рассчитывая только на себя. Поспешно снарядив фусту (galeota) с пятнадцатью банками, Мурад отправился к берегам Испании и через неделю возвратился оттуда на трех бригантинах и привел с собой сто сорок невольников-христиан. Так ему удалось не только разжиться деньгами, в которых он давно нуждался, – он обрел авторитет, снова склонил к себе сердце господина и пересел на кальетэ. Впредь Мурад будет пиратствовать в одиночку; он получит полную свободу, когда Караджа Али после сражения у Лепанто переберется в Стамбул. Мурад быстро прибавит к славе и всеобщее уважение, став алжирским капуданом, а затем и санджак-беем Моры (Пелопоннеса)[1576].
Беннассары сравнивают корсарство с социальным трамплином[1577], и оно, должно быть, возвысило многих вроде Улуджа Али и Мурада. Оно позволяло и найти покровителя, и многому научиться под крылом известных пиратов, и завести политические, торговые и финансовые связи. Корсары побуждали невольников, сведущих в морском деле, принимать ислам; дарили им корабли, рабов и капитал, как Караджа Али – Мураду; давали долю в промысле, как крупные компании – управленцам высшего звена. И когда кто-то даровал свободу своему рабу, это еще не означало разрыва; просто менялся правовой статус сторон. Бывший господин все так же покровительствовал невольнику, а тот, оставаясь верным, связывал с первым судьбу.
Не следует забывать, что Улудж Али вышел из-под крыла Тургуда-реиса, а для Улуджа Хасана и многих пиратов Тургуд был покровителем. В разделе 2 мы уже отмечали, что в первой четверти XVII века среди голландских реисов Алжира был распространен такой патронаж, – скажем, Кючюк Мурад пользовался благосклонностью Сулеймана-реиса. А прославленный Али Биджинин почти основал с его ведома целую корсарскую школу, где воспитал прославленных реисов: Мурада, Мустафу, Хасана и Саима[1578].
Присвоение добычи
Корсарам не всегда было выгодно доставлять добычу в порт. Корабли, полные товара, замедлялись, и разбойничать было намного труднее; оттого часто сокращался и срок похода. Кроме того, когда отсталые пиратские порты с их низким спросом внезапно наполнялись товарами, это вело к падению цен. Продажа добычи в зажиточных европейских портах сулила большую прибыль, и именно поэтому, когда товары, захваченные на голландских кораблях в Ла-Манше, запретили сбывать в Лондоне[1579], знаменитый Канарьялы Али-реис метал громы и молнии, заявляя, что такие действия не соответствуют Десятой статье капитуляций[1580]. Ведь какой был смысл тащить столько добра на ту сторону Гибралтара? Разве торговцы, купив его в Алжире, не привезут все обратно в христианские порты?[1581] И так поступали не только османские корсары. Как нам известно, некий бриг с четырнадцатью банками, неведомо как захватив мусульманский карамюрсель, сразу же продал грекам все обнаруженное на корабле зерно, да еще и за бесценок[1582].
Помимо прочего, с экономической точки зрения было нерационально везти рабов в Магриб и кормить их там годами. Те уже перешли в разряд выкупных пленников, поскольку в эпоху парусников гребцы уже не требовались так остро. Иных занятий, кроме гребли, для невольников на корсарском корабле не находилось, а потому перевозка рабов в Северную Африку не только влекла дополнительные расходы, но и снижала вероятность того, что тех выкупят. Конечно же, некоторые забирали свою долю дохода, отпуская пленников прямо на месте. Стамбул даже настаивал на том, чтобы реисы доставляли христианских аристократов в османскую столицу, а не продавали «задешево»[1583].
Устроив набег, корсары, желающие сразу же продать пленников, поднимали белый флаг, и у родных оставалось день-два, чтобы спасти христиан, удерживаемых на палубе. Белый флаг, который на Западе называли bandera de rescate/bandera di riscatto («флаг выкупа») или bandera de seguro («флаг безопасности»), поднимали: Тургуд в 1548 году в водах Прочиды[1584] и в 1558-м – в Реджо-ди-Калабрии[1585]; также три кальетэ в Кабо Фалконе[1586] (имена реисов нам неизвестны), а в 1585-м – Арнавуд Мурад на острове Лансароте[1587].
На побережье, с его неразвитой денежной экономикой, крестьяне, пытаясь найти немалые средства в кратчайший срок, бежали к ростовщику или же продавали все что имели. Выкупная цена рабов была намного ниже обычной, но для пиратов таков сбыт оказывался выгоднее, нежели доставка пленников в Магриб, – особенно если для тех не оказывалось работы. В XVII веке, когда на галерах уже хватало гребцов, а на парусниках они особо и не требовались, удержание рабов влекло лишь убывающую доходность (diminishing returns). В любом случае было экономически бессмысленно задействовать рабов в мелких городских поручениях, дожидаясь, пока им на помощь прибудут христианские монахи или же посредники в выкупе.
Низкая цена выкупа – еще не повод забывать, что переговоры с корсарами (исп. alafia; алафия) проходили очень сурово. В 1582 году Улудж Хасан уплыл, разгневанный предложенной суммой в 25 тысяч дукатов[1588]. Торги с Арнавудом Мурадом на берегах Картахены в 1602 году тоже ни к чему хорошему не привели: гази отпустили только пятерых, а двоих регидоров (исп. regidor – член муниципального совета), за которых запросили тысячу дукатов, оставили на произвол судьбы[1589]. Иногда плату брали не только деньгами. Например, Барбарос Хайреддин захватит 9000 человек на острове Липари, разграбив его при поддержке османского флота[1590]. Мессинцы предложат за них 15 000 дукатов, но пирату этого не хватит. Согласно одному из источников, Барбарос захотел еще столько же, а кроме того, затребовал 8000 кинталов (центнеров) сухарей. Мудрый выбор для корсара, проводящего операции с крупным флотом вдалеке от центров снабжения! Другой источник упоминает лишь о сухарях и утверждает, что взамен волки-корсары согласились возвратить не только стариков и калек, но и святыни, взятые из монастырей и церквей (le cose sagre ed ecclesiastiche e le persone vecchie et decrepite). Но, как бы там ни было, свободу продавали за сухари[1591].
Освобождение пленников на месте за выкуп часто практиковалось в Восточном Средиземноморье[1592]. Письмо от 1519 года, найденное Николя Ватини в архивах дворца Топкапы, повествует и о «мусульманах, сошедших с кораблей после того, как выкупили себя» из плена у рыцарей-иоаннитов, на тот момент еще бывших на Родосе[1593]. Собственно, рыцари не хотели везти пленников на упомянутый остров, пусть даже тот находился совсем рядом; и еще больше было их нежелание доставлять невольников на Мальту.
Порой за плату возвращали не только пленников, но и корабли с товарами. В 1778 году, когда Гульельмо Лоренци захватил два корабля, идущих из Думьята в Яффу и Акку, турок-торговец – владелец мешков с рисом, бывших на борту, – пообещает пирату выкупить товар при помощи компаньонов, если рис будет доставлен до Яффы. Лоренци исполнит желание торговца и отправится в порт, где позволит одному из капитанов сойти на берег и доставить упомянутым компаньонам послания, написанные владельцем риса. Однако через 24 часа вместо шести тысяч талеров, которые Лоренци требовал в обмен за выдачу экипажа с товарами (напомним, что в цену не включалась стоимость свободы путников)[1594], он получил три разных письма: одно – от французского консула, другое – от заместителя английского консула и третье – от христианских священников Яффы. В письмах те извещали Лоренци, чтобы он не рассчитывал на требуемую сумму, и просили его немедленно удалиться от здешних берегов.
Лоренци, не получив никаких денег и потеряв отосланного на сушу реиса, уже собирался плыть дальше, но торговец убедил его отправиться в Бейрут. Мальтийский капитан, войдя туда под французским флагом, лично торговался с санджак-беем (portatosi il governatore di d.o luogo abbiamo parlato per il ricattito) и вернулся, разъяренный суммой в 15 000 курушей (piastre), предложенных ему за путников, экипаж и товары. Восемь пленников скончаются по пути; еще 98 рабов и 15 женщин ему придется кормить на протяжении двух месяцев[1595].
Иногда добычу делили еще до возвращения в порт. Пьер Дан упоминает о восьмидесяти кораблях и 4 752 000 экю, потерянных французами с августа 1628 года до конца 1634-го; между тем алжирцы за первые тридцать лет XVII века приобрели 600 с лишним кораблей и 20 миллионов лир, то есть пять миллионов экю. Данные свидетельствуют о том, что большинство судов, захваченных корсарами, не доходили до порта[1596]. Есть и непосредственные доказательства: в 1540 году Тургуд, попавший в руки к христианам, как раз делил добычу в заливе Джиролата, что на западе Корсики[1597]. Как мы уже говорили, в 1582 году Улудж Хасан-паша, решив промаслить корабли на острове Асинара, разделит между их экипажами семьсот пленников[1598]. Через четыре года уже Ахмед-паша, ограбив берега Рима и Корсики, доставит поживу в Изолла Росса[1599]. Когда после таких набегов, совершаемых целым флотом, распределяли награбленное, каждый корабль получал свою долю в зависимости от тоннажа[1600]; однако строгие правила еще не означали отсутствия распрей. Не раз при распределении трофеев равноправные реисы, среди которых находился и капудан, затевали ссоры, – так и заканчивалось их совместное партнерство[1601].
А что же было с торговыми кораблями, попадавшими к корсарам? Решение о том, присваивать ли судно, принимали в зависимости от его состояния и стоимости, а также от потребностей порта. Корабли обходились корсарам недешево: в Северной Африке не хватало древесины. Как мы уже упоминали в разделе 3, захваченные галеры разбирали и переделывали на менее прочные кальетэ. Верфи в корсарских портах существенно отставали от европейских, и разница стала еще более ощутимой в эпоху парусников. Мы отмечали, что на кораблях размещали все больше тяжелых пушек. Парусники было все сложнее строить, и пусть даже во второй половине XVII века их делали много, это решало проблему лишь отчасти. В 1679 году в Триполи семь из тринадцати парусников были построены в чужих странах, а судя по рапортам английского консула, из кораблей, пополнивших трипольский флот в 1677–1679 годах, только один сделали на местной верфи[1602].
Если же корсары решали снарядить в порт торговый корабль, его нужно было либо «переправлять» буксиром (такое судно называли актарма), либо же направить на него самих «переправщиков» (осм. актармаджи), то есть экипаж[1603]. И приходилось делать выбор: или замедлить флот, или потерять моряков. Ко всему прочему, такие корабли, отправляемые без солдат, легко становились жертвой христианских военных судов и корсаров. Осенью 1683 года в Атлантическом океане Шевалье де Лери заметит судно, которое вели в порт 30 моряков, и после недолгой погони затопит его где-то между мысом Спартель и Арзилле; экипажу чудом, с помощью Всевышнего, удастся добраться до берега и спастись[1604]. Порой на такие корабли сажали женщин с детьми[1605]. Следует принять во внимание, что ни для тех, ни для других, захваченных в набеге, на корабле занятия не находилось, и они попросту не вынесли бы пребывания в трюме. Подобные опасения не касались мужчин, которых можно было посадить за весла или же просто посадить под замок.
Не раз корсары брали захваченный корабль в свой флот. В 1790 году так сделал мальтиец Лоренцо Стафраг, не устояв перед красотой греческого кырлангыча, который с боем достался ему в порту Пеллериццо. Но при этом он спалил свое кальетэ, велев перетащить все товары и боеприпасы на кырлангыч, который и доставит его обратно к Мальте[1606]. Джон Уорд, отчалив от Туниса, возглавит один из переправляемых кораблей после того, как затонет его «Содерина»[1607]. И у корсаров была еще одна традиция – прежде чем затопить судно, его обирали дочиста, унося не только товары, но и паруса, порох, пушки и другое военное снаряжение[1608].
От корсарского насилия можно было спастись, лишь выплатив харадж. К примеру, Эгейские острова, которые османы не могли защищать, достигли такого соглашения с мальтийскими корсарами в XVIII веке[1609]. А еще раньше, в 1543 году, когда османский флот под предводительством Барбароса Хайреддина объявился у берегов Лигурии, генуэзцы защитили свои земли от корсаров, заплатив им и отпустив Тургуда-реиса. А через 10 лет корсиканцы дали пиратам 100 000 экю, чтобы спасти от разграбления Бонифачо[1610].
Откупались от пиратов и корабельные экипажи. В 1582 году капитан судна из Рагузы, попавшись Улуджу Хасану, сумел за 9000 экю спасти не только себя и зерно, но и кормчего с секретарем[1611]. Здесь следует привлечь внимание к двум моментам. Во-первых, корсары не должны были нападать на корабль из Рагузы, охраняемый султанскими ахиднаме. Впрочем, дело здесь темное: корабль перевозил зерно между двумя портами, подчиненными Габсбургам. Поэтому можно сказать, что о сумме договорились. Рагузский капитан сумел избавиться от дипломатической волокиты, которая бы тянулась годами, дорого бы ему обошлась и могла бы окончиться ничем, а пиратам не пришлось искать, где сбыть захваченный товар, и пробиваться через препоны Стамбула. Другой немаловажный штрих: деньги не выплачивались на месте, а должны были прийти по векселю через три месяца. Где найти более явное доказательство того, что развитая система оплаты между гази и их жертвами, основанная на сети доверия, существовала еще в XVI столетии?
Можно привести и иные примеры. Де Аранда и его друзья, полагая, что гази держат свое слово, решили предложить им 32 000 патагонов[1612], лишь бы те не брали их в плен и доставили к христианским берегам; только, к сожалению, их капитан о том не знал и вовлек всех в беду[1613]. А иногда капитаны оберегали путешественников и платили за них сами. Один из капитанов христианской тартаны уплатил 4600 пиастров за мусульманских пассажиров с их товарами, когда те попали в руки Пьетро Зелалиху[1614]. Вероятно, это была неплохая инвестиция, если учесть, что они принадлежали ко двору османского султана.
Теперь рассмотрим, от чего корсары презрительно отказывались. Гази часто отпускали пленников, непригодных к работе и продаже или неспособных выдержать обратную дорогу в порт. В 1627 году они разрешили уйти какому-то калеке в Исландии[1615], а через четыре года в Балтиморе – двум старикам[1616]. Корсарам категорически запрещалось брать в плен монахов из орденов тринитариев и мерседариев, выкупавших невольников[1617], а также торговцев и дипломатов, имевших султанские бераты, при каких бы условиях те ни попали в руки захватчиков.
Но если освобождение пленников на суше не составляло проблем, то в море дела обстояли иначе. Что оставалось делать с теми, кого не брали в неволю? Из рапорта, датированного 1637 годом, мы узнаем: корсары Сале просто-напросто бросали их в воду или же оставляли на первом повстречавшемся острове[1618]. Однако корсары, захватившие судно «Ребекка» (Rebecca), плывшее под английским флагом и нагруженное серебром ценою в четверть миллиона фунтов, были так счастливы, что освободили всех невольников, усадив их в шлюпку[1619]. К тем, кто пострадал в морском сражении, могли прислать врача, но все тяжелораненые и непригодные для рабства шли на корм рыбам вместе с погибшими[1620]. Брать на корабль раненых не имело смысла ни с экономической, ни с навигационной, ни с медицинской точек зрения. Да и мальтийцев вряд ли назовешь более милосердными: часто судьбу христианских путников, попавшихся им в руки, решали какой-то беспросветный остров или же крохотная лодка[1621].
Раздел добычи
Теперь посмотрим, как трофеи распределялись между теми, кто вкладывал деньги, и теми, кто совершал сам разбой.
Вот первое, на что следует обратить внимание: когда кто-либо захватывал корабль (будто обоз в сухопутной войне), солдатам тут же разрешалось забрать себе часть вещей и товаров. Секретари не регистрировали то, что находилось в карманах моряков, каютную утварь, еду и отданные на разграбление товары (karapartal)[1622], хранившиеся посреди двух палуб. Как говорили в ту пору: «Стоит взглянуть, кто брал, и ясно, что забрали»[1623]. Расхищать карапарталь на сдавшихся кораблях запрещалось – видимо, чтобы солдаты решительнее воевали (на суше так действовало право на трехдневный грабеж захваченного города)[1624]. Не раз тот, кто первым увидел корабль-жертву, и тот, кто первым устремлялся на его палубу, получали в награду и деньги, и пленников, – так поощряли солдат[1625]. Вещи в капитанской каюте не считались карапарталем, и их забирал корсар-реис.
После этого груз, находившийся под палубой, регистрировал секретарь-ходжи, чтобы высчитать все необходимые налоги по возвращении в порт, и вкладчики справедливо получили свою долю. Три группы получали часть захваченной добычи – деньгами, вещами или рабами. Во-первых, доля уходила государству, и сколько бы ее ни называли «пенчиком»[1626] (от перс. «пятая часть»)[1627], обычно она составляла 10–14 %[1628]. Отметим, что бейлербеи, управлявшие портами, деи или беи брали свою долю пленников – восьмую, а порой даже пятую часть, и выбирали первыми[1629]. Процент налога, принадлежавшего государству, менялся и в зависимости от того, кто его взимал. Как пишет Соса, Улудж Хасан мог мгновенно повысить пенчик (седьмую часть дохода) до пятой части. И еще, словно ему не хватало выкупных рабов, Улудж выдвинул условие: экипажи корсарских судов, бросавших якорь в порту, были обязаны обращаться к нему как к инвестору, когда отправлялись в походы. В годы перебоев с поставками зерна Улудж, скупив на рынке всю пшеницу, продал хлеб по вдвое завышенной цене. Потом он сделал то же самое со сливочным и оливковым маслом, с медом и овощами, и народ так вознегодовал, что отправил к султану делегацию с прошением об отставке жадного венецианца с поста[1630]. Но пусть Улудж Хасан и был скаредом, он не мог делать так вечно. Опять же, когда пенчик в Сале вырос до 20 %, так случилось лишь из-за того, что порт потерял независимость и перешел в собственность марокканского султана. А когда султан стал судовладельцем, доля выросла до 60 %; кроме того, с 1678 года султан получал всех рабов за ничтожную плату – 50 экю[1631].
Впрочем, если не считать таких уникальных ситуаций, то те, кто покушался на долю, принадлежавшую корсарам, серьезно рисковали, и это влекло последствия намного более серьезные, чем делегация, посланная в Дерсаадет. Бунт 1659 года, начавший эпоху деев в Алжире, вспыхнул после того, как бейлербей Ибрагим-паша не нашел денег на отправку в Стамбул, и боясь, что его снимут с поста, покусился на выплату, присланную корсарам из столицы. Пашу можно было понять. Присоединившись к султанскому флоту, участвовавшему в Критской войне, гази оказались без добычи: им просто некогда было разбойничать. Выходит, паша законно претендовал на султанскую выплату. Но эта «логичная» претензия взбесила корсаров; заключив Ибрагима в тюрьму, они пригрозили ему казнью, и эпоха бейлербеев закончилась[1632]. Подобное происходило и в Триполи. Против Османа-паши поднимут целых два бунта – в 1652 и 1672 годах – из-за несправедливого раздела добычи[1633]. После восстаний все захваченные пленники в 1673 году достались паше, но началась эпоха деев, которым уже доставалась не более чем половина рабов, а остальных продавали на рынке, распределяя выручку среди экипажа[1634].
Наряду с этим не существовало какого-либо определенного правила о разделе кораблей. Мы знаем, что в 1510-е годы Оруч-реис отдал «половину пользы» (стоимости) захваченного им корабля тунисскому султану[1635]. Однако такой высокий процент мог побудить султана к инвестициям в морские авантюры. В любом случае крайняя нехватка древесины и корабельного материала в североафриканских портах вынуждала власти требовать себе корабли, захваченные пиратами. Впрочем, на деле это оказывалось невозможным. Какой прок был корсарам вести корабль до порта, чтобы не получить за него ни гроша?[1636] Правила смягчатся лишь после 1640 года, когда появятся принципы раздела кораблей и другого имущества[1637].
Перед тем как делить оставшиеся деньги между инвесторами и участниками морского похода, требовалось уплатить мелкие подати, «бадж» (налог, в частности таможенный). Для порта он справедливо составлял 1 %, но в обычай вошло дарить такую же сумму и местным мурабитам[1638]. Подобные подношения духовным лицам ради благоволения фортуны делали не только гази. По закону, вышедшему в 1583 году, каждый из корсарских кораблей, возвращавшихся на Мальту, был обязан отдавать 5 % добычи монахам в Валлетте; а кроме того, экипажи еще и освящали суда за 3 %, прежде чем оставить порт[1639]. И пираты четко выплачивали указанные суммы – не такие уж и большие, – чтобы поддерживать в народе представление о священной войне, позволявшее им узаконить морской разбой. А кроме того, как без молитв мурабитов и монахов спастись от внезапных бурь и трезубца Посейдона?
Итак, после уплаты баджа и государственной доли оставшаяся часть добычи доставалась инвесторам и участникам похода. Если захваченное судно принадлежало к торговым, его делили поровну обе группы; если военным, то доля инвесторов составляла три четверти, а доля экипажа – всего четверть[1640]. Такая пропорция, должно быть, указывала на то, что пушки, ружья и порох, приобретаемые на военных кораблях, приносили больше дохода, нежели товары для торговли. И если инвесторы получали прибыль соразмерно взносам, то среди экипажа добыча распределялось по частям (parte) в зависимости от «заслуженного права и способностей» каждого. «Газанаме Халиля-паши» напоминает о важности справедливого дележа таким образом:
Газиям исламским увещевания и наставления даны, чтобы каждый не противился и не возражал против сбережения и исполняемого по шариату всечестного права по распределению товаров, добытых каждым на священной войне; и не видится надлежащим, чтобы доля нескольких гази, воевавших и сражавшихся, стала щедрой превыше меры, а некоторые были вовсе лишены своей доли в добыче; итак, когда каждый представит все что есть, – малое ли, великое ли, – и когда ценность всего прояснится и исчислится в присутствии оценщиков, владеющих знанием и искусством счета, пусть каждому вручат его часть и долю по заслуженному праву и способностям[1641].
То же газават-наме (поэма о войне за веру) описывает, сколь точно каждому выделяли долю после того, как хумс передавался в бейтюльмаль, общественную казну, и государство, согласно шариату, брало свою часть:
«Вначале выделялся хумс в бейтюльмаль; затем между наименьшим и наибольшим делались различия и предоставлялись привилегии; каждый получал свою долю и часть от добытого имущества, и каждый достигал пределов желанного из несчетных товаров и потребных вещей; ни одна душа из малых и великих среди воевавших на газе не была лишена даже спрятанной и сокрытой толики из собранного и неразделенного имущества; право распределения исполнялось надлежащим образом, и каждому вручалась доля, которая ему причиталась»[1642].
Если какой-то корсарский корабль возвращался в порт, сразу же появлялись служащие и проводили опись добычи; в XVIII веке так выдавались хюджджетуль-ганаим и хюджджетуль-пенчик (документы, подтверждающие право на добычу и ее пятую часть)[1643]. О количестве захваченных рабов, как и о стоимости товаров, извещали дея; тем временем европейские консулы проверяли, нет ли среди пленников, заключенных в темницу, их соотечественников. Отобрав себе невольников, дей посылал на судно секретаря, и тот вместе с корабельным секретарем подсчитывали стоимость добычи. А когда изымали все, что причиталось дею, захваченное имущество либо делили по частям, либо же, если делить было сложно, продавали на рынке, а деньги распределяли среди тех, кто входил в долю[1644].
Здесь следует кое-что прояснить. Из-за того, что предложение внезапно становилось широким, падали цены, а это немаловажно по двум причинам. Во-первых, польза от корсарства оказывалась существенно меньшей, чем наносимый им вред. Другими словами, потери европейцев вовсе не означали пиратской прибыли. Во-вторых, обогащался сильнейший или же тот, кто ожидал благоприятного момента, не продавая товары. Ничего удивительного, что обычно в этом везло не корсарам, которым вечно требовались деньги, а дею[1645].
Но как менялся пай в зависимости от того, что причиталось участникам морского разбоя? Нам ничего не остается, кроме как на основании источников тех лет указать распределение паев, зависевших от времени и места. Надеемся, что в целом мысли, на которые наводят эти данные, придутся по душе любителям истории. Собственно, цифры касаются периода, когда добычу делили мирно. Как пишет Джованни Баттиста Сальваго, из трехсот паев (доля экипажа) офицерам доставалось по 4, ходже – 6, кормчему – 8, левендам и янычарам – по 1,5[1646]. Пьер Дан указывает похожие цифры: реис забирал 10, 12 или же 15 частей добычи; по три пая получали пара лоцманов, двое кормчих, болюкбаши, одабаши, главный пушкарь и врач; столярам (maоtre de hache), конопатчикам, морякам, пушкарям и янычарам доставалось по два пая; добровольцам – по одному[1647]. Доля, которую присваивал реис, могла меняться на разных кораблях; в XVIII столетии капитанам корветов и фрегатов доставалось от 32 до 45 паев; тем же, кто командовал шебеками, – 25–28; реисам бригов и полакров – 20–25; наконец, командирам гулет[1648] – 16–18 частей[1649]. По словам Арвьё, писавшего значительно позже, чем Дан, реис получал 40 частей добычи; болюкбаши – 30; офицер – 10; солдат – 5, а невольник – 2–3[1650]. Похоже, паи реисов и офицеров сократились в начале XVIII века. Например, первый и второй реисы, а также ходжа, главный пушкарь и векильхардж отбирали себе по три части. А вот три часовых реиса, как и столько же простых пушкарей, а еще восемь столяров получали по две. Доля солдат и моряков менялась от полутора до трех частей в зависимости от их опыта и способностей[1651].
Если же в походе не удавалось поживиться, воины возвращались с пустыми руками, и вкладчики были обязаны покрыть только расходы на их питание[1652]. Впрочем, впоследствии искусные реисы могли еще спокойней принимать солдат на корабль, а солдаты – решительнее воевать.
Статусы раба и свободного не влияли на уменьшение доли. Паи моряков и гребцов (по большей части невольников) отбирали хозяева, оставляя первым малую толику[1653]. Доля рабов, принадлежавших государству, уходила в казну. Пленники урывали от нее крохотные части – несколько курушей, не больше, да и те удавалось заполучить не каждому. Надо отметить, что дей в Триполи вознаграждал некоторых рабов: врача, конопатчика и векильхарджа[1654]. Пассажирам, если те были, тоже могло кое-что перепасть[1655], – впрочем, лишь если корсарством занимался торговый корабль. «Газават» утверждает, что и невольникам-мусульманам, спасенным с корабля неверных, давали часть добычи[1656]; но даже если это правда, то, откровенно говоря, я сомневаюсь, что такой обычай был распространен.
Пай пленных доставался государству. Сальваго поведал нам, как в Алжире бейлербей официально провозглашал таких пленников мертвыми и присваивал себе их долю добычи, жалованье и даже все их вещи. Однако в Тунисе, по словам того же Сальваго, все было иначе. Там освобожденные пленники могли вытребовать себе помощь в размере пятидесяти испанских реалов-восьмериков[1657], к тому же удавалось отстоять и жалованье, и имущество[1658].
Но хватало ли этих паев на жизнь? «Газават» повествует о том, как в начале 1510-х годов наши гази в одном из зимних походов получили по 195,5 алтын (тур., осм. алтын – золотая монета). Когда делили добычу с пяти барч, то на одного человека пришлось по 7,5 кантаров сахара, 12 свитков сукна и 125 рулонов ситца, тогда как порох, каменные ядра и корабельная древесина, вероятнее всего, ушли государству. Из указанных кораблей два были нагружены сукном, один – сахаром, другой – древесиной для реев, тросами и дегтем, последний – порохом и ядрами. В целом поход длился 33 дня; добавим и то, что корсары разграбили Форментеру и захваченные там 200–300 рабов были распределены между экипажами. Опять же, в «Газавате» читаем, что в другом походе на одного человека приходилось: 185 алтын; 17 зир [1 зира = 60–80 см для тканей] качественного венецианского сукна; 225 зир «тончайшего»; 8,5 кантаров железа; две пары ружей и пистолетов[1659]. Впрочем, такие данные явно преувеличены или же исключительны, особенно если говорить о чектири; в среднем добыча была меньше. Значительно выше оказывались доли на парусниках[1660], – там был меньше сам экипаж, там не требовались гребцы, и именно на парусных судах корсары грабили торговые корабли, перевозившие больше груза.
Заметим, что Даниэль Панзак обращает внимание на невеликий доход от паев, пусть и по данным из XVIII столетия, когда корсарство уже переживало полный упадок. Но если посмотреть на цифры, которые приводит сам Панзак, несложно понять, что корсарство даже в те времена было выгоднее службы в армии. Например, янычары, ушедшие в пираты, были вдвое богаче тех, кто нес службу на суше; моряки-корсары – вчетверо богаче янычар (и в восемь раз богаче обычных моряков). Разницу между состоянием янычар и моряков можно представить как один к четырем, поскольку последние получали от добычи вдвое больше (3 пая против 1,5) и, в отличие от янычар, чаще занимались корсарством. Реисы богатели больше простых офицеров (болюкбаши, одабаши), за исключением аг. Каждый, кто уходил в пираты, становился зажиточнее собратьев по ремеслу[1661]. И даже в самые тяжелые свои времена корсарство не могло не привлекать.
Успешный путь корсара мог завершиться уходом на покой. Менефшели Али, капудан трипольского флота, вышедшего в поход в 1679 году, так и не возвратился из критского порта Гераклион, оставшись там вместе со всеми своими товарами и деньгами. Впрочем, вряд ли такую отставку можно назвать добровольной. Скорее всего, на решение Али повлияла безуспешная попытка переворота, предпринятого им против дея Триполи, и политическая нестабильность в городе, где подходила к концу сама эпоха деев[1662]. Кто-то уходил в тень сразу после того, как срывал немалый куш. А как-то один турецкий солдат, ушедший в пираты и всеми правдами и неправдами скопивший 200 патагонов, решил впредь промышлять разбоем лишь на себя. Он смог купить лишь крохотное судно без палубы – и не знал, что принял самое важное решение в своей жизни. В 1639 году гази, отчалив к испанским берегам вместе с шестнадцатью солдатами, не рассчитывали на крупную добычу. Но им повезет – и они найдут шестьдесят слитков золота, которое торговцы из Кадиса планировали тайно вывезти из Испании на английском корабле. Так наш герой, турецкий солдат, вчера еще нищий, вдруг получил 30 000 патагонов как инвестиционный капитал и теперь мог играть даже в высшей лиге. Но зачем испытывать судьбу? Когда солдату предложат звание реиса, он заявит, что много лет рисковал ради двухсот патагонов и отныне желает лишь одного – спокойно дожить на суше все свои оставшиеся дни. Женившись на богатой мудехарке, наш герой сойдет с корсарской сцены[1663]. И как не склонить голову перед этим опытным корсаром, верно обналичившим фишки и сделавшим то, что оказалось не под силу Джордану Хамли у Марио Пьюзо?
Другой пример корсаров, при первой возможности уходящих в тень, – Кара Оккеш, банщик, ушедший в пираты в 1656 году. За компанию с друзьями, раздобыв какую-то старую посудину, он отправился в свой первый поход и сразу же захватил марсельский корабль «Нотр-Дам де ла Гард» (Notre-Dame-de-la-Garde) и 400 000 экю[1664].
Посмотрим и на обратную сторону медали. Средиземное море, суровое к рыбакам, терпеливо ждало не только хороших охотников – скажем, Шабана-реиса, который никогда не возвращался без добычи, – но и плохих, как тот же Мустафа Кади, не сумевший захватить ни одного суденышка за все свои тринадцать походов[1665]. Иногда же и целый флот мог попусту совершать набеги. В 1605 году такая неудача постигла тунисцев, вернувшихся в Бизерту с пустыми руками[1666]. Безусловно, эти два примера – не исключения. С 1679 по 1685 год из ста двадцати кораблей двадцать (16 %) возвратились в порт Триполи ни с чем[1667]; а в начале XVIII столетия, во время войны за испанское наследство, 91 (33 %) из 276 зеландских капитанов надолго лишились добычи[1668].
Неудача обесценивала реиса в глазах команды. Не раз пиратские экипажи, теряя доверие к командирам, поворачивали корабль в порт[1669], чтобы попытать счастья на другом судне. И если солдаты Мустафы Кади оказались весьма терпеливыми, то в целом палубная демократия, приписываемая пиратам Атлантики[1670], была неизбежной для каждого, кто выходил в море.
Потери по небрежности вызывали у людей ярость. В 1607 году, когда шторм застигнет в критских водах гигантский галеон «Содерина» (Soderina), вооруженный 70 пушками, его прогнившие доски треснут, и 350 мусульман вместе с 50 христианами уйдут на дно. Реис, знаменитый корсар Джон Уорд, спасется на одном из захваченных кораблей, но когда он возвратится в Тунис, его в гневе встретят родные погибших, и пирату даже придется скрываться от них в павильоне, взятом в осаду горожанами[1671].
Подсчет добычи
В этом последнем подразделе мы попытаемся прояснить доход корсаров от захваченной добычи. И здесь прежде всего следует сопоставить рабов со всеми иными товарами. В XVI веке, когда господствовали чектири, невольников – живую силу, ставшую с приходом парусников выкупным товаром, – в основном захватывали в прибрежных регионах; собственно, в Средиземном море, где берег всегда близко, торговцы со спутниками часто могли выбраться на сушу, если не получалось уплыть от пиратов. Согласно рапорту из марсельских архивов, когда в 1620 году на шести из пятнадцати французских кораблей корсарам не удалось набрать невольников, на остальных девяти они пленили 124 человека; получается, что в среднем на судно приходилось по восемь рабов. На следующий год захвачено пять кораблей; об одном нам ничего не известно, но остальные четыре достались пиратам пустыми[1672]. Со ста четырех кораблей, захваченных с 1668 по 1678 год, в Триполи доставили 2450 христиан; то есть в расчете на каждый корабль – всего-навсего по 20 пленников[1673]. В те дни Бейкер, английский консул в Триполи, отмечал, что в 1679–1685 годах корсарам удалось поработить людей лишь на тридцати кораблях, хотя в целом они захватили семьдесят одно судно[1674].
Впрочем, в успешном набеге удавалось разжиться и на сотни или даже тысячи рабов. Согласно Санудо, в 1501 году Кемаль-реис вывез с берегов Сардинии 1050 рабов[1675]. В августе 1503 года шестнадцать османских кальетэ, высадив у Фераклоса 500 солдат, поймают 80 пленников[1676]. В 1535 году Барбароc, сдав Тунис Карлу V и убегая от него, причалит к Менорке; источники утверждают, что оттуда реис вернулся в Алжир, захватив 5700 рабов[1677]; впрочем, цифра явно преувеличена, если принять во внимание, сколько чектири он возглавлял. Похожую цифру мальтийские источники приводят и тогда, когда говорят об острове Гозо, разграбленном султанским флотом в 1551 году; Пияле-паша вывел оттуда 5000 невольников[1678]. Как их оказалось столь много? Это можно объяснить как тем, что речь идет о походе султанских войск, так и тем, что сам остров маленький и скалистый: там некуда бежать и негде скрыться. Значительную цифру указывает и Фуркево, французский посол в Мадриде: он упоминает о захвате четырех тысяч рабов во время похода на Гранаду, но, вероятнее всего, он попросту пересказывает преувеличенные слухи[1679].
Более логичные данные приводит Соса касательно 1580-х годов. Да и вряд ли можно найти свидетеля надежнее, нежели очевидец, который пишет из самого Алжира. По словам монаха-португальца, в 1582 году Улудж Хасан взял пятьдесят пленников в Монтичелло (ок. 11 км от Генуи) и столько же в деревне Пинеда (13 км от Барселоны). А в 1585 году безжалостный Арнавуд Мурад-реис переплывет на своих галерах Гибралтар и, высадив 250 стрелков на острове Лансароте, возьмет там в неволю полсотни человек. Еще год спустя Ахмед-паша пленит 240 жителей корсиканской деревни Фарингола, хотя на следующий год вернется из похода почти с пустыми руками: ему удастся захватить лишь двух человек в Пара (10 км от Генуи)[1680].
И сколько бы Сальваторе Боно ни рассказывал нам о мерах против корсаров и о наблюдательных башнях по всему христианскому побережью[1681], – и сколько бы Роберт Дэвис ни убеждал нас в том, что прибрежные укрепления сократили число высадок и корсары просто не могли напасть на внутренние поселения вроде Фонди, Террачины и Рапалло[1682], – похоже, все береговые набеги в XVII веке оказывались весьма прибыльными. По данным Эллен Фридман, всего 31,9 % испанцев, попавшихся в плен в 1570–1609 годах, были захвачены на берегу, тогда как в 1610–1619 годах эта доля возрастет до 54 %, а в первой половине XVII века будет меняться от 40 до 43 %. Должно быть, совершенствование фортификаций на самом деле мешало проводить осады и многодневные грабежи хинтерланда; но корсары совершали еще больше высадок и все так же уводили невольников.
Это подтверждают и первоисточники. Доход от набегов, совершаемых в 1613 году, можно представить так: 120 пленников захвачено на острове Санта-Мария (Азорский архипелаг); 700 – на Порту-Санту к северо-востоку от Мадейры; за два набега в целом 900 – с острова Пена, что возле берегов Галиции; и 500 – из деревни Сан-Марко, расположенной между Мессиной и Катаньей[1683]. Летом 1617 года корсары снова напали на остров Порту-Санту: восемь пиратских парусников, высадив на нем 800 солдат, взяли 1200 рабов и расхитили все что можно, вплоть до церковных колоколов[1684]. Спустя четырнадцать лет набег на Балтимор окажется более скромным: пираты захватят 109 человек (мужчины – 22; женщины – 33; дети – 54); однако стариков отпустят[1685].
Все это происходило в беззащитных областях в бескрайнем океане, но не стоит думать, будто дорогостоящие оборонительные системы Средиземного моря останавливали корсаров. В налете 1624 года гази захватили в Перасте 443 человека; потом направились к Корфу, но смогли увезти оттуда всего 16 пленников (из них 13 женщин), поскольку в районе острова базировались главные военно-морские силы Венеции. На Паросе и Антипаросе, охраняемых не столь хорошо, пираты забрали 264 невольника[1686]. В первом же походе 1637 года, в котором как гребец участвовал Фрэнсис Найт, из деревни, что на берегу Генуэзского залива, вывезли 365 пленников, во втором, напав на Кальпе, что между Валенсией и Аликанте, увели в плен 315 человек, правда, в последнем случае пришлось довольствоваться женщинами и детьми, – мужчины работали в поле. Впрочем, никто из разбойников не жаловался[1687]. Через год в еще одном походе к берегам Калабрии корсары захватят 115 человек, или же – 3,8 % (из 3000 населения); вот только это по большей части будут старики или люди, негодные к тяжелой работе[1688].
А как все выглядело в общих чертах? По подсчетам Эллен Фридман, с 1575 по 1769 год испанские монахи спасли из неволи 9500 человек, 42,6 % из которых попали в плен на берегу или же в прибрежных водах; причем 26,6 % – во время рыбалки; 12,3 % – когда перевозили товары в прибрежной зоне; 3,7 % – пока пасли отары[1689]. К пленникам здесь причислены и те, кого поймали на берегу, и те, кто занимался каботажем или ловил рыбу, – что, кстати, мешает понять, насколько испанские укрепления препятствовали корсарским вылазкам. Цифры позволяют предположить, что на кораблях захватывали чуть больше невольников, нежели у берега. Но как это объяснить, если мы знаем, что в среднем с одного корабля брали намного меньше рабов, чем при набеге? Полагаю, ответ в том, что корсары обычно нападали на корабли чаще, чем на сушу, и «корабельных» пленников продавали по заниженной цене, «оптом». Это подтверждают и сведения от английского консула в Триполи: записи, упоминающие о рабах, которых тридцать раз брали в плен на кораблях, свидетельствуют лишь о шести сухопутных набегах[1690].
Подкрепляет нашу версию и статистика Эрика Чейни. По данным этого американского экономиста, изучившего двадцать две выкупные экспедиции XVI–XVII веков, из 4680 пленников, о которых сообщают документы, 79 % захвачено в море; 11 % – на берегу; 7 % – в морских сражениях. Об остальных сведений нет либо же они рождены в рабстве[1691]. В том столетии возрастает и доля пленников, захваченных на рыбалке – и становится меньше тех, кого поймали в водах Атлантики или же во время сухопутных вылазок[1692]. Все указывает на то, что после 1675 года корсары уже ослабели: они уже не охотятся на главных торговых путях и не предпринимают заметных атак на побережья.
И последнее, чему стоит уделить внимание: женщины, которые по сравнению с мужчинами значительно реже выдерживали морские переходы на далекие расстояния, в основном попадались в плен на суше. Но пока кто-либо не подкрепит это предположение статистикой, оно так и будет оставаться гипотезой[1693].
В целом рабов добывали меньше, чем товаров. По данным Бейкера, в общем невольники составляли лишь четверть, а может, и пятую часть всей прибыли[1694]. Совокупный доход от прибрежных операций был явно ниже, чем от морских набегов. Наши цифры охватывают 1798–1814 годы. И за эти шестнадцать лет ежегодная прибыль от сухопутных набегов чаще всего составляет менее 1 % от общей. Не раз она даже отсутствовала. Самые высокие из показателей здесь таковы: 36,1 % (1805), 15,8 % [год в ориг. издании не указан] и 8,7 % (1809)[1695].