Право
Раздел 11Корсарство, пиратство и международное право
Корсарство и пиратство
Едва ли не важнейший фактор, который должен прояснить труд, посвященный средиземноморскому корсарству в Новое время – это виды корсарства; в турецком все они названы одним словом. Прежде всего, нам следует разграничить неквалифицированного морского разбойника (в английском и французском – pirate, в итальянском и испанском – pirata) от лучше организованной формы пиратства – corso, действующей в рамках правил, имевшей свои традиции и неотрывно связанной с политическим авторитетом.
Пиратство – это известный нам мелкий разбой. Поэтому не стоит тратить много времени на его представителей – грабителей, не имевших особых воззрений. В пираты шли безработные моряки либо же безземельные крестьяне, у которых за спиной не было ни государственной поддержки, ни правовых мотивов. Уж очень мелкими были устремления у таких ничтожных разбойников, которых еще в далеком прошлом Цицерон объявил врагами общества (communis hostis omnium)[1696]. «Поймать рыбацкое судно, ограбить трюм с зерном, увести несколько фермеров, украсть соль из соляных шахт у турок и рагузийцев на Неретве», – вот какими злодеяниями характеризирует пиратов Бродель[1697]. Но порой, изрядно напитавшись кровью, они расширяли дело и преображались в настоящих корсаров. Мустафа Али рассказывает нам, как последние возвышались в XVI веке, изначально не имея ничего.
Все начиналось так: горстка крестьян, скажем, с гор Каздага, научившись стрелять из лука, собирались вместе, похищали лодку у неверных и затем, скрываясь в бухтах Эгейского моря, начинали разбойничать. Перейти на новый уровень от такого промысла, который Али называет грабежом, можно было только с фыркатой, деньгами и оружием, а еще требовалось собрать экипаж. Этот второй уровень Али уже именует «кештишикенлик» (от перс. keştî – корабль и şikesten – бить, разбивать), «охотники на корабли». Если корсару удавалось разбогатеть, он мог заказать постройку кальетэ – более крупного чектири – и направиться в Северную Африку, к остальным корсарам, иначе говоря, вступить в настоящую игру. Здесь бывший пират достигал третьего уровня, «мерд-эфгенлик» (перс. merd – человек и efgen, figen – опрокидывающий, бросающий наземь); от морского разбоя он наконец переходил к корсарству и был обязан придерживаться определенных правил: не нападать на мусульман и хараджгюзаров-кафиров, вести джихад и газу и совершать намаз[1698].
На самом деле корсарство весьма отличалось. Собственно, оно было официальной деятельностью, осуществляемой по определенным правилам и под контролем политического покровителя. Пиратство предстает перед нами в форме «древних традиций, соглашений и многословных диалогов» (avec ses usages, ses acommodements, ses dialogues repétés), восходящих к Античности[1699]. Далее мы обсудим, насколько соответствовало этим правилам наше корсарство, игравшее важную роль в международном праве, которое начало быстро развиваться вслед за тем, как утвердились резидентные дипломатические представительства и центральные державы стали главной политической силой.
Для государств Нового времени, еще не монополизировавших насилие и не располагающих развитым центральным бюрократическим аппаратом[1700], корсарство в виде неофициальных войск позволяло ослабить врага, а моряки благодаря ему могли обращаться к государству, если требовалась защита (см. раздел 12). По сути, даже если корсары не подчинялись империям, они легко находили покровителей. И в любом случае им требовались порты. Зачем воровать, если никто не купит награбленное? И вполне естественно, что гостеприимные порты, отворяющие корсарам двери, брали свою дань, а если кто отказывался платить, оставалось лишь завоевать себе порт, как сделали Оруч, Хайреддин и Тургуд. Но и это не решило проблему. В эпоху, когда затраты на войны и их логистику становились все более тяжким бременем и порты не могли выстоять сами, наши гази, осознавая сложности, на коленях стояли у порога османского султана. Ну и, наконец, Средиземное море – не Карибы; здесь у каждого угла был свой властелин.
Политические покровители корсаров одновременно ограничивали их определенными правилами. Из источников складывается впечатление, будто корсары отказывались повиноваться международному праву; однако нам не стоит торопиться с выводами и надо подчеркнуть, что это исключения, которые не нарушают общего правила. Ведь большинство авторов относятся и к самим корсарам, и к их занятию предосудительно, поэтому пренебрежение установленным порядком всегда лучше всего отображено в документах.
Гораздо важнее разделить организованное и легализированное корсарство на две половины. Английские, нидерландские, испанские и португальские каперы (privateer), которые пиратствовали в Атлантическом океане и северных водах, находились в положении своеобразных слуг государства и могли вовлекаться в пиратство лишь в случае войны и на определенный срок. После того как в 1604 году был заключен мир с Испанией, они исчезли с европейской арены, ушли в Северную Африку и присоединились к османским корсарам. Со второй группой средиземноморских корсаров (corsaire) все было иначе. В Средиземном море, в отличие от Атлантики и северных вод, встречались две религии, и корсарство там было явлением постоянным. Это влекло и еще одно отличие между двумя группами. Приватиры, или каперы, совершая нападения, не заботились о законности своих действий; поэтому они легально занимались корсарством только в период войны, то есть когда о законе забывали. Впрочем, пусть и в теории, риторика священной войны означала, что корсары с обеих сторон могли и дальше спокойно пиратствовать. Но разве корсары, всегда прекращая грабежи на время мирного соглашения, не пытались договориться со всеми европейскими государствами, чтобы те на них не охотились?
Сама риторика священной войны и легальность создали странную ситуацию, при которой корсары контролировали самих себя. И сколько бы ни сетовали европейские источники, но и торговцы, и консулы Европы всегда обладали правами в диванах магрибских портов. Даже рыцари-иоанниты, военный орден, выслушивали жалобы в суде, ими же и основанном. В соответствии с корсарским правом они оценивали убытки и наказывали виновных. О чем еще, как не о правовой системе corso,свидетельствует эта ситуация, которую даже трудно себе представить в мире Атлантики?[1701]
Согласно Пеннелу, другое отличие заключается в следующем: если поступки corsaire в основном мотивировала экономика, то поступки приватиров – политика. От первых ожидались поставки в порт пшеницы, рабов и денег; частично именно благодаря такой важной роли корсаров не приравнивали к наемникам, а кроме того, они могли высказывать свое мнение в делах, касавшихся управления[1702]. Но не будем так спешить, и чтобы все эти категории не вскружили нам голову, и отметим, что на практике все эти теоретические различия, отделяющие османских, мальтийских и флорентийских корсаров от английских и голландских приватиров или же карибских корсаров – от буканьеров (buccaneer), оказываются не столь значительными. Разве северные приватиры не нашли себе занятия в Средиземном море, когда присоединились к османским корсарам? И разве не они научили османов ходить на парусных судах?
Берат на корсарство, паспорт и патент
Каждый османский реис, желавший отправиться в поход, должен был подчиняться определенным процедурам и готовиться к проверкам, если не хотел «прогневать Цицерона» и оказаться вне закона, в статусе обычного разбойника.
Проверки устраивало прежде всего государство. Совершенно естественно, что власти были обязаны возлагать на себя все дипломатические и политические последствия безответственной деятельности корсаров и поэтому удерживали их под своим контролем. Прежде всего каждый, желавший заняться корсарством, должен был сдать экзамен опытным реисам и получить разрешение. Сдавшие экзамен являлись к управителю порта[1703] и после государственной церемонии, сопровождаемой чтением молитв, назначались реисами[1704]. Перед тем же, как отправиться в набег, они были обязаны получить одобрение дивана и капудана, возглавлявшего государственный флот, а также приобрести берат на корсарство, который европейцы называли по-разному: lettre de marque; letter of reprisal; commissie van retorsie или kaberbrief[1705]. В берате указывалось название корабля с именем его капитана, а также отмечалось, что поход проводится с согласия властей – тунисских, алжирских либо трипольских. Кроме этого, реису давали и особые приказы, а именно: не тревожить берега и суда дружественных правительству стран или же не нападать на врага при противном ветре[1706]. Так власти не просто показывали, что нарушителей закона ждут кара и запрет на корсарство. Они еще и пытались вести сбалансированную политику по отношению ко все более сильным европейским государствам, присылавшим в североафриканские порты столь необходимые материалы, и предотвратить их союз против своих стран.
Перед тем как отправиться в поход, корсары также должны были получить паспорт от европейских консулов[1707]. В этом паспорте, который французы называли certificat de nationalité, консул просил оказывать реису любую возможную помощь. Сам документ предназначался для предъявления офицерам той страны, которую представлял дипломат[1708]. В паспортах указывалось имя реиса, тип судна и количество пушек, которыми оно вооружено, и отмечалось, что реис получил приказ не нападать на королевские земли, и если он не нарушает это предписание, его следует оставить в покое. До тех пор, пока наши корсары исполняли условия договоров, они могли спокойно охотиться, ничуть не опасаясь флотов государств, с которыми заключили мир. Если же экипажи пускались в путь без подобных паспортов, то ожидать могли чего угодно. Когда экипаж алжирского корабля, укрывшегося от бури на берегах Руссильона, не смог предоставить губернатору паспорт, тот, не поверив, что перед ним – алжирцы, велел их обезоружить и всех до единого арестовать. Финалом трагедии стало появление испанских корсаров, которые просто сожгли пустой корабль алжирцев, оставленный беззащитным посреди моря. Слава Всевышнему, все кончилось хорошо и экипаж освободили благодаря стараниям алжирских дипломатов. В 1674 году его отошлют кораблем из Марселя на родину вместе со всеми пушками и уцелевшим имуществом[1709].
Капитаны торговых кораблей брали у консулов и копию паспорта. В разделе 8 мы уже упоминали, что корсары устраивали осмотр на палубах дружественных судов, повстречав их в море. И если экипаж торгового судна, принадлежавшего дружественной стране, хотел избежать нападения, приходилось соглашаться – и предоставлять корсарам документ, который французы называли passavant или же congé, а османы – patente. На такого рода патентах, имевших серийный номер, были прописаны имена судовладельца и капитана; пункты отправления и прибытия судна, подробности касательно груза, дата выдачи самого документа и срок его действия[1710].
Европейские государства серьезно относились к договорам с магрибскими корсарами, тщательно проверяли выдаваемые патенты и внимательно следили за тем, чтобы чиновники не творили произвол, раздавая корсарские свидетельства кому попало. Шведский устав 1730 года, ставший образцом и для голландского, изданного в 1747 году, не просто обязывал экипажи всех кораблей, миновавших мыс Финистерре, иметь при себе патент, но и говорил о том, кому их выдавать: только гражданам Швеции либо же тем из иностранцев, кто прожил на ее территории не менее трех лет. А чтобы шведский патент не приобретали представители других наций, обладатели приносили клятву в том, что они – единственные владельцы судна и будут использовать документ лишь для того корабля, чье наименование в нем указано. Если же у судна менялся владелец, надлежало немедленно известить об этом Торговую палату. Срок действия патента ограничивался одним путешествием, и по возвращении домой (в Стокгольм) судовладелец был обязан возвратить его в течение восьми дней; если же судно заходило в какой-либо иной порт, то время увеличивалось до двух недель. Наказания за несоблюдение патентных правил убеждают в том, насколько серьезно к ним относилась Торговая палата. Каждого, кто осмеливался подделать документ или же использовать его для корабля, ходившего под иностранным флагом, ждала смерть. Судовладелец тоже выплачивал немалый штраф, если указывал в патенте ошибочные данные или если корабль выходил в плавание без документа. Если же хозяин судна возвращался домой из корсарского плена, ему и на родине приходилось целый месяц провести в заключении[1711].
Если же торговый корабль отказывался от инспекции и пускался в бегство либо открывал огонь из пушек, он впредь считался bonne prise, официальной добычей. Неграмотные корсары, которым трудно было читать документы на иностранном языке, просто сверяли их с образцами, которые брали у консула. Это помогало понять, действителен ли патент, предъявленный иностранным капитаном. Иногда они даже подсчитывали количество слов и строчек, сравнивали поля, а то и клали оба документа рядом. Неудивительно, что столь примитивные методы постоянно создавали проблемы. Например, ошибка служащего в Порт-Вандре однажды стоила коммерсантам всех товаров: Сулейман-реис прибрал к рукам французскую тартану, которую застиг возле берегов Испании, лишь из-за того, что в патенте судна не хватало несколько строчек[1712]. Со временем, чтобы предотвратить подобные случаи, французы начнут выпускать этот документ на шероховатой бумаге и отдавать корсарам, идущим в поход, его верхние страницы [см. рис. 32–33][1713]. А реисы будут проверять, действительны ли предъявленные им документы, по зазубринам-шероховатостям. Была еще одна проблема: океанские суда часто отличались от средиземноморских, и корсары, незнакомые с этим, принимали за официальную добычу те торговые корабли, чьи документы были в полном порядке[1714].
Впрочем, система патентов была свойственна Западному Средиземноморью. На востоке будут пренебрегать патентами и не дадут консулам никаких образцов для корсаров[1715]. Однако бераты все чаще предстают перед нами с конца XVII века; доказано, что ими, вопреки распространенному мнению, пользовались уже в XVI столетии. Но это могли быть документы более общего характера, так называемые мюрур тезкереси (досл. «разрешение на передвижение») или же салукондук (итал. salvocondotto)[1716]. Их выдавали не только капитанам кораблей, но и иностранцам, желавшим отправиться в Дар уль-ислам. Иногда же торговцы, желая уберечься от корсаров, располагали и рекомендательными письмами от влиятельных лиц (lettera di raccomandazione)[1717]. Между тем неизвестно, насколько доверяли такого рода бератам. Документ из испанских архивов повествует о том, как в 1546 году Тургуд захватил четыре корабля, нагруженных зерном, и когда экипаж одного из них представил ему салукондук от капудан-ы дерья Барбароса Хайреддина-паши, Тургуд просто вышвырнул берат в море[1718].
Корсарский произвол и угнетаемые торговцы
Конечно, жертва и злодей могли не найти общего языка изначально, как в превосходных пьесах комедии дель арте[1719], они, по крайней мере, всегда были готовы поспорить, а потом и понять друг друга[1720]. Не будем удивляться тому, сколь прекрасные слова находит для корсаров Бродель. Так насколько же корсары придерживались международного права, все более сложного из-за военных технологий, механизмов центральных держав и резидентной дипломатии Нового времени? Пираты существовали еще с Античности – но, тем не менее, старались не выходить в поход без документов, требуемых по закону. Насколько верны популярные образы османского корсара, не признающего никаких правил, и притесняемых европейских торговцев?
Прежде всего мы должны напомнить, что нет никакого смысла писать о тех случаях, когда правила соблюдались. А кроме того, бумаги, которыми мы располагаем, отражают лишь точку зрения европейцев. Поэтому следует обратить внимание и на то, что правила нарушались не так часто и не только османами. Не будем забывать, что корсарские вилайеты господствовали в регионе и официально поддерживали торговые и дипломатические отношения с европейцами. Например, Алжир, на взгляд европейцев, вряд ли был лишь пиратским логовом – по крайней мере до начала XIX века. Это был надежный порт с развитой коммерческой и правовой инфраструктурой, где часто швартовались корабли[1721]. В корсарских портах Магриба проживали представители европейских государств, и, как мы уже упоминали, они защищали права своих сограждан, если нарушались международные соглашения. Точно так же европейские государства принимали многих послов, прибывавших из североафриканских портов. Итак, корсары вовсе не представляли собой нелегальные политические формации, с которыми не считались европейцы. И пока практическую сторону вопроса проясняет серия договоров, которые в XVII столетии подписывались все чаще, в теории такие правоведы, как Гроций и Джентили, не рассматривают магрибские вилайеты как пиратские логова, бывшие вне закона. В начале XVIII века все признают законность политических и дипломатических ролей корсаров. Такие правоведы, как Корнелиус Бейнкерсхук, считают их аналогом европейских пиратов. Впрочем, то, что корсары оказались вне закона в ХІХ веке, когда промышленная революция изменила облик Европы, а экономические факторы ограничили пиратов, все же продиктован не их активностью, все более слабой, а тем, как видели мир Европа и Америка. И если впредь в корсарах видят не правомерных участников дипломатических переговоров, а разбойников, угрожающих торговле и подлежащих ликвидации, то это – виток развития, корсарам совершенно неподвластный[1722].
Безусловно, корсары порой пренебрегали правилами, но, как мы уже показали, в большинстве случаев проблему пытались решить дипломатическим путем. На таком фоне «другая сторона» тоже была далека от идеала. Разве в 1629 году экипаж французского корабля не обворовал и не обезглавил шестнадцать мусульман? Бросив свой корабль из-за бури и пересев на шлюпки, те доверились чужеземцам и попытались укрыться на их судне[1723]. В те же годы у берегов Испании экипаж корабля Saint-Jean d’Arles захватил алжирскую тартану, взойдя на ее палубу под предлогом инспекции. Разве мусульман тогда не продали в рабство на испанские галеры?[1724] В том же году корабль французского посла, возвращавшийся из Марокко, захватил в акватории Сале алжирское судно и поработил мусульман, плывших на нем[1725]. И как же так – экипаж, перевозивший самого посла, нарушает договор, хотя еще не просохли чернила, которыми тот написан?
Именно такие события время от времени вовлекали Францию в войну с Алжиром. Французский дипломат Сансон Наполлон лично жаловался на то, как испанцы набирают рабов на алжирских кораблях; моряков-мусульман выбрасывают за борт, а дружественные суда захватывают и доставляют во Францию[1726]. Словом, не только современные историки, такие как де Граммон[1727] и Фишер[1728], полагают, что корсары проявляли больше уважения к закону, чем европейцы; тому есть прямые свидетели, скажем, Наполлон и комендант Бастион де Франс – французского укрепления у Аннабы[1729].
Рис. 32. Национальный архив Дании. Датский патент, датированный 5 января 1781 года и выданный кораблю «De Friede», идущему под командованием Ганса Эллерцена к острову Санта-Крус. Erik Gobel, «The Danish „Algerian Sea Passes“», 1747–1838: An Example of Extraterritorial Production of «Human Security», Historical Social Research 35/4: The Production of Human Security in Premodern and Contemporary History (2004), 171
Рис. 33. Другой патент, датированный 12 июня 1799 года и выданный судну «Sara», идущему под флагом Гётеборга. Artur S. Svensson (yay. haz.), Svenska flottans historia (Malmo: Allhems Forlag, 1943), II. cilt, 1943, 528-529
Французы любили чинить препоны, когда дело касалось освобождения мусульманских невольников, и постоянно изворачивались, ведь им требовались галерные гребцы, а найти их было сложно. Когда в 1630 году французы затребовали по сто экю за каждого гребца, никто не согласился выплачивать такие деньги. Проблему создавало еще и возращение ренегатов, крещенных на банках. В ответ алжирцы не только арестуют французских пленников и торговцев, но и начнут захватывать все встречные французские суда. Так в гроб мира был забит последний гвоздь[1730].
В 1681 году мир опять-таки нарушили французы. За год до этого Дюкен, адмирал Людовика XIV, явился во главе сильного флота и принес договор об обмене невольниками. Но французы будут нарушать его и сажать гребцов на банки в Марселе, не отпуская их на свободу. А кроме того, они обвинят в корсарстве мелкие алжирские суда, угоняемые ветром к берегам Прованса, и, несмотря на перемирие, станут их грабить, а мусульман – умертвлять[1731].
И закон нарушали не только французы. Вот лишь один эпизод: 6 октября 1658 года Ахмед эль Куртуби, реис из Сале, несмотря на паспорт, полученный от нидерландского консула, согласился на инспекцию со стороны военных кораблей, сопровождавших голландский торговый флот. Сразу же после нее один из голландских кораблей, напав на судно Ахмеда-реиса, сжег его. Воцарилось смятение, и в дипломатических коридорах зазвучали угрозы корсаров из Сале. Голландия, желая сохранить мир, заставила капитана из Любека, совершившего нападение, уплатить 9500 флоринов компенсации; также решено построить на верфях страны судно, аналогичное сгоревшему по водоизмещению и количеству пушек. Сам корабль из Любека продадут, чтобы возместить убытки Ахмеду-реису[1732].
Впрочем, оставим наших гази, всегда подотчетных Стамбулу и выступавших в международной дипломатии как отдельные государства, в их магрибских портах. Даже такие яростные английские корсары, как Уильям Кидд и Кара Сакал (тур. «Черная Борода», Эдвард Тич) старались не выходить за рамки закона и сыграли немалую роль в разграничении правомерных и противоправных действий, хотя сами весьма искусно обращали нормы закона себе во благо[1733]. Но если даже их вело чувство правовой ответственности, можно ли представить, чтобы оно отсутствовало у османских корсаров? Конечно же, нет! Даже самые ревностные корсары вроде Хасана Калфы с уважением относились к капитуляциям. В 1626 году Хасан-реис, остановив голландское судно, которое везло пшеницу в Неаполь, освободит капитана вместе с экипажем; впрочем, предназначенное христианам зерно он заберет[1734]. Здесь стоит напомнить, что еще со Средневековья господствовало правило, по которому любая страна имела право захватывать все корабли, идущие в порт другого государства, с которым находилась в состоянии войны. Все начнет меняться лишь после 1650-х годов. И можно понять, что решение Хасана тогда выглядело совершенно законным, по крайней мере для некоторых[1735].
Еще один случай: в 1595 году, когда люди Арнавуда Мурада-реиса предложат тому снова поработить монаха Иеронима Грациана, совсем недавно спасенного из неволи и сумевшего вернуться домой, тот ответит, что человека, за которого уплачен выкуп, нельзя вновь брать в плен[1736]. Есть же этикет, в конце концов! В мае 1632 года капуданэ (командирская галера) Уста Мурада остановила в проливе Бонифачо корабль, нагруженный солью; тогда у капитана, вызванного на борт к Мураду, спросили о владельце судна и о грузе. Капитан-генуэзец, соотечественник Мурада, ответил, что корабль принадлежит ему и иностранцев на борту нет, за исключением одного француза, которого он взялся доставить к Бастион де Франс, что на берегах Туниса. Уста Мурад забрал только несчастного савойца, разрешив остальным путникам с их товарами плыть дальше[1737].
Корсары обладали правом брать в плен подданных вражеских государств и захватывать их товары, даже если те путешествовали на кораблях, принадлежавших дружественным странам. Однако, как мы уже ранее отмечали, корсарам требовалось оплатить перевозку товаров, поскольку капитан дружественного корабля обязывался возвратить судовладельцу затраты на нее[1738].
Те, кто знал, что корсарам важно не только то, кому принадлежит корабль, но и то, кто владеет товарами, паковали груз так, чтобы казалось, будто он является собственностью иного государства. Например, мусульманский торговец Хаджи Мухаммед договорился с британским консулом и отметил, что груз принадлежит англичанину. Но все эти меры пошли прахом, когда корсары Санто-Стефано захватили его корабль «Триумф» (Triumph) – им было все равно, кому тот принадлежал, хоть мусульманину, хоть христианину. А появление Хаджи Мухаммеда в призовом суде Пизы и его участие в процессе, начавшемся в марте 1608 года, показывают, насколько коммерсанты полагались на законы, управлявшие корсарством. Жаль только, что упрямый торговец, видимо, не очень-то знал международное право, пусть и рассчитывал на его помощь. Хаджи заявит, что 300 с лишним рулонов ткани, пересылаемые им из Индии в Мекку, а оттуда – в Дамаск, должны были затем отправиться в Северную Африку, и он за целых 540 экю договорился с английским консулом в Дамаске, что погрузит товары на корабль под его именем. Тем самым Хаджи лично объявил, что корсары захватили его товары законно[1739]. Вероятно, он совершенно забыл, что дает показания в присутствии христианского судьи, а не османского кади.
Когда же корсары, вопреки ахиднаме, захватывали дружеские корабли, нарушая международное право, то искали причины, способные послужить поводом к действию и представить их деяние как законное. Один из алжирских корсаров, одолев французский корабль, перевозящий из Сайды товары общей стоимостью 60 000 экю, убедил диван в законности добычи за счет поддержки влиятельных покровителей, Сейди Хамуда и Хасана Портекиза. Реис оправдался так: во-первых, ему отдали приказ о нападении на корсарский корабль, поскольку на момент его выхода в море договор между Алжиром и Францией еще не был подписан; во-вторых, снаряжение корабля обошлось в немалую сумму; в-третьих, иностранное судно само не повиновалось закону: экипаж не признался, что представляет Францию, не поднял государственный флаг, и никто не понял, кому принадлежит корабль; в-четвертых, сами французы и начали бой; в-пятых, их судно перевозило рис из Анатолии (la Turquie), то есть занималось контрабандой[1740]. Как видно, почти все аргументы, за исключением одного, совершенно законны. Корсар, обвиняя французов в контрабанде или же в том, что их капитан не соблюдал должные правила во время встречи, хотел лишить последнего прав, указанных в ахиднаме.
Впрочем, нам так и неясно, на чьей стороне была правда. Сами процедуры явно были очень важными. Корсары добивались, чтобы торговые суда первыми открывали огонь, и после утраты доверия «плохая» добыча превращалась в «хорошую». Выше мы упоминали, как пираты ради этого не раз прибегали к провокациям, – скажем, поднимали вражеский флаг на своих кораблях[1741]. Увидев судно без флага, они захватывали его, не обращая внимания на то, из дружественной страны экипаж или из враждебной. И даже если флаг потом удавалось найти на борту, он уже не символизировал незаконность действий пиратов. Корсары считали, что корабли, путешествующие без флага, лишались всех привилегий, которые им давало международное право. К примеру, в 1671 году они повстречали французский корабль возле мыса Сан-Висенти. Экипаж сумел спастись, добравшись до суши, а пираты решили обозначить судно как генуэзское, чтобы узаконить добычу и не возвращаться домой с пустыми руками. Пиратская хитрость станет известной, лишь когда пленники сообщат французскому консулу Арвьё, что флаг находился по центру палубы, а не на корме, и что корсары спрятали его, едва увидев; к тому же на судне были французские надписи. К сожалению, аргумент о том, что корабль шел без флага, позволил алжирскому дею пропустить мимо ушей все жалобы консула, и добычу посчитали законной[1742].
В 1747 году корсары зашли еще дальше: они захватили корабль, который вез им же харадж от шведского правительства, и не постыдились прикрыть свою жадность правовыми тонкостями. Но, откровенно говоря, что могло быть естественнее для алжирского правительства и дея, чем желание повторно получить дань из Швеции и счесть трофеями товары, перевозимые на корабле страны-врага (Неаполитанского королевства), несмотря на весь дипломатический этикет? По существу, де Граммон ошибается, называя описанное событие всего лишь une sorte de grandeur picaresque (фр. род величайшего обмана)[1743], ведь корсарские аргументы с правовой точки зрения совершенно справедливы.
Реисы, не соблюдавшие принципы международного права, рисковали поплатиться за это по возвращении в порт. Диван, состоявший из отставных реисов, не только следил за тем, была ли добыча законной, но и проверял решения капитанов: храбро ли они себя вели, как относились к экипажу и, наконец, честно ли проводили опись трофеев. Справедливость решений такой комиссии, состоящей, как нам известно, в Алжире конца XVIII столетия из пятидесяти реисов[1744], окажется под вопросом, если учесть, что в нее входили сами инвесторы корсарских авантюр, получавшие свою долю. Тем не менее есть и много примеров того, как – в зависимости от отношений консулов с местными управленцами и международного равновесия сил – все, кто не соблюдал правила, наказывались, а нанесенные ими убытки возмещались. Иллюстрацией станет такая история.
Юсуф-реис, мюхтэди с Майорки, как-то раз напал на один корабль, и даже несмотря на то, что там подняли французский флаг, корсар все равно потопил судно вместе с экипажем. Когда же он возвратился в Алжир, алжирский дей, которому пожаловался французский посол Арвьё, осыпал реиса неслыханной руганью (maltraita de paroles), а затем велел избить фалакой. И пусть даже Арвьё простит Юсуфа, явив свое великодушие, это не избавит майорца от покупки нового корабля вместо затопленного и от компенсации всех убытков. Кстати, диван тоже заработал на этом 8000 курушей (piastre)[1745]. В 1698 году другой алжирский реис, захвативший два французских корабля вопреки ахиднаме, точно также из-за жалоб консула получит 500 ударов фалакой и обяжется возвратить все похищенное имущество вместе с десятью узниками[1746].
Бывало, реисы предчувствовали, что навлекут на себя беду и что придется отвечать за свои действия перед деем и диваном. В таком случае они принимали меры: не брали пленников и убивали экипаж захваченного корабля. Впрочем, похоже, что так поступали нечасто, – ведь корсары при этом лишались живого товара. Когда в конце февраля 1620 года Гриве, капитан французского полакра, идущего из Искендеруна с товарами на 100 000 экю, повстречает в Лионском заливе Реджеба-реиса, то спокойно позволит корсарам взойти на палубу, надеясь на договор, недавно подписанный между Алжиром и Францией. Мог ли он предвидеть, что алчный реис не сдержится, заберет все товары и, заметая следы, велит изрубить саблями тридцать шесть человек, в том числе потомков знатных марсельских родов? Но присвоить кровавую добычу окажется не так легко. Двоим молодым морякам удастся спрятаться под кораблем и после того, как корсары уплывут, оба доберутся до берегов Сардинии, положившись на милость ветра и течений. Едва они вернутся в Марсель на первом же встречном корабле, там начнется бунт, он моментально выйдет из-под контроля, и комендантам города удастся спасти всего двенадцать мусульман из шестидесяти; погибнут, помимо прочих, и представители посольской делегации Алжира[1747].
Сколь непомерно высокой оказалась цена обычной безответственности! И пусть даже виновники преступления тяжело за него поплатились, отношения между Францией и Алжиром, которые так долго налаживались, вновь стали враждебными – настолько, что нескольких французов в Алжире заживо сожгут. Причем не только осложнение дел подтверждает нам, насколько важно придерживаться правил. Убийство тридцати шести пленников, в том числе и знатных, свидетельствует о том, что Реджеб-реис хорошо представлял свою участь по возвращении в порт. Когда разгорелся скандал и взволновался весь Алжир, реиса известили: ни за что не являться в город и выгрузить добычу в ином корсарском порту[1748].
И упомянутый Майоркалы (тур. «с Майорки») Юсуф-реис – тот самый, которого клял последними словами дей Алжира, – не совладает с собой, нападет на корабль у мыса Сан-Висенти и потопит его после долгой погони, несмотря на поднятый там французский флаг. Экипаж корабля бросится в море, и их спасут уже другие корсары, – но просто изобьют французов фалакой по пяткам и заставят сознаваться в присутствии янычар, что те – португальцы или же, по крайней мере, женаты на португалках[1749]. Впрочем, мы уже отмечали, что такие действия не приводили ни к чему.
Как мы видим, корсары могли и пытать экипаж, лишь бы узаконить добычу, доказав, что захваченный корабль идет под ложным флагом, или как минимум выбив признание, что моряки перевозят товары и путников к берегам вражеских стран. В мае 1619 года корсары, поймавшие корабль Грамая, заставили двух юнг дать ложные показания, заодно обвинили одного из португальцев в том, что он – испанец и еврей. Даже проверили, обрезан ли он; а потом несчастный, вытерпев триста ударов палкой, не просто признался в том, что ему принадлежит часть товаров на судне, но и добавил, что сам Грамай – епископ и его сопровождают испанские и мальтийские рыцари[1750].
Впрочем, стоит сказать, что османским корсарам все-таки было несвойственно умертвлять экипажи лишь ради того, чтобы не оставлять свидетелей в живых. А вот корсары-голландцы привязывали моряков, захваченных в Средиземном море, к рее и бросали в воду[1751]. В ином примере чайка (небольшое гребное судно) Сулеймана-реиса, перевозившая пшеницу из порта Волос в Стамбул, встретила пиратский галеон, которым командовал некий Николос. Разбойники, захватившие шайку, убили и Сулеймана, и еще «пятерых его спутников», однако шестому, по имени Мехмед, которого уже передали кому-то, чтобы убить, удалось «неким образом» скрыться. В будущем он и станет головной болью Николоса. Спустя восемь лет после отвратительной истории отец Сулеймана, Яхья, сам выходец с Джербы, застанет Николоса в Стамбуле, где тот станет торговцем-мюстеменом (купцом-иноземцем, которому разрешат жить в османских краях). Тут же, воспользовавшись свидетельствами Мехмеда, он добьется того, чтобы Николоса призвали в «собрание честного шариата», то есть в суд. Тем не менее одного свидетельства Мехмеда не хватило: Николос отверг все обвинения, заявив, что в ту пору был в александрийском порту. Тогда суд дал истцу время на поиск новых фактов и свидетелей[1752].
Корсары, не желавшие возмещать нанесенные ими убытки, могли выгрузить незаконно захваченные товары в другом порту. Если тот не имел договоренностей со страной, на чей корабль они напали, то «плохая» добыча в мгновение ока становилась «хорошей». Как мы уже упоминали, сразу после убийства алжирцев в Марселе их соотечественники-инвесторы посоветуют Реджебу-реису ни в коем случае не являться в Алжир и выгрузить трофеи в ином порту[1753]. За пятнадцать лет до того Савари де Брев, прибыв из Стамбула в Тунис, точно так же потребует отдать незаконно захваченных французских пленников и товар; его переговоры с деем Османом почти решат исход дела, но нападение на два французских корабля, идущих в Александрию, едва все не порушит. Де Брев выдвинет условие: непременно вернуть корабли, нагруженные тканью, и выплатить 70 000 тысяч реалов; тогда Осман, гадая, как все воспримет Стамбул, и боясь возможного бунта, попытается отвлечь посла и скажет, что еще предстоит во всем разобраться, а корсарам велит передать, чтобы те доставили на фусте свой груз куда угодно, кроме Бизерты[1754].
Длительные перемирия между европейцами и корсарскими государствами были редким явлением, и пираты были вольны плавать где пожелают, но иногда это порождало и дипломатические волнения. Так, когда в Бизерту вернулся флот из трех алжирских и шести тунисских кораблей, французский консул потребовал от тунисцев освободить его захваченных соотечественников, согласно ахиднаме. Но договора о перемирии между Алжиром и Францией в то время еще не было, и сразу же возник вопрос о том, кому принадлежат пленники: алжирцам или тунисцам. В конце концов в берет (barrete) бросят девять клочков бумаги, на шести из которых напишут «Тунис», на трех – «Алжир», и заставят пленников тянуть жребий. Те, кто вытянет «Тунис», окажутся на свободе, те, кому выпадет «Алжир», придется отправиться на галеры, проклиная судьбу[1755].
Впрочем, отметим, что выгрузка трофеев в ином порту не всегда себя оправдывала. В 1699 году реис, укрывшийся в Тетуане после того, как провел через Гибралтар захваченный французский корабль, решил не обращать внимания на авторитет консула Франции в Алжире. Но как только выяснится, что сам он устроил базу в Шершеле и был алжирским подданным, дей Хасан Чавуш не замедлит отправить в Тетуан собственный корабль, чтобы поспешно восстановить справедливость и отобрать у корсара пойманное судно вместе с добычей. Реису, чьи товары прибрал к рукам правитель Шершеля, теперь оставалось только прозябать в нищете[1756].
В другом примере трипольский корабль, вышедший на пиратский промысел в 1680 году, возвратится в порт Алжира с крохотным судном, захваченным в Лангедоке; но его будет ждать неприятный сюрприз. Алжир с Францией начнут мирные переговоры, и реис не сможет ни продать товары, ни принять янычаров в экипаж: диван, не желая рисковать, запретит янычарам заниматься корсарством[1757]. Похожая история случилась и в 1630 году, когда тоже вели переговоры о мире; тогда алжирцы написали письмо в Сале, требуя, чтобы там не впускали в порт их корабли, пришедшие с французскими судами, и отсылали к ним для наказания всех, кто причиняет беды марсельцам[1758].
Иногда корсарам не удавалось найти повода – или же они вовсе его не искали. Когда французский посол Савари де Брев спросил Джона Уорда (Vert), зачем тот нападал на французские корабли, тот ответил ему: «Такие люди, как я, не очень-то разбираются в договорах, и отказываться от подарков судьбы я не стану… Неодолимая жажда наживы заставляет меня попирать и Божьи заповеди, и мирские законы… Явись даже мой отец из моря – я продал бы и его»[1759]. Нам остается лишь смириться с существованием таких жестокосердых реисов, как Уорд. Вот и другой пример: Хюсейин-реис по прозвищу Меземорта, со временем ставший деем Алжира и капудан-ы дерья османского флота, захватит ливорнский корабль, и французы, бывшие на палубе (примерно двадцать человек) напомнят ему, что их, согласно ахиднаме, нельзя брать в плен. На это реис ответит, что сейчас они вдалеке от Италии с Францией, продовольствия на корабле хватит только на путь к Алжиру, а там он передаст их консулу. Он даже возвратит французам отобранные деньги, чтобы успокоить их; но, доплыв до Алжира, не сдержит слова, и Арвьё не сможет ни на что повлиять. Дей умоет руки, сказав, что французы удерживали в плену восьмерых алжирцев[1760]. Как видно, Меземорта не боялся ни послов, ни консулов. Когда же через девять лет после этого события французский флот нацелит пушки на город, Жан ле Ваше, один из приемников Арвьё, сам очутится в стволе пушки, – и именно Меземорта прикажет направить ее в сторону моря и выстрелить [см. рис. 34].
Рис. 34. Голландская гравюра 1698 года. Французского консула Жана ле Ваше засовывают в ствол пушки, пока французский флот бомбит Алжир в 1683 году. Амстердамский исторический музей, Ян Лёйкен. Пять лет спустя в этот же ствол венецианской пушки, которую алжирцы называли Баба Мерзук (осм. «Сытый отец»), угодит другой французский консул Андре Пиолле. Не так давно алжирское правительство потребовало вернуть эту пушку, увезенную во Францию после 1830 года и установленную возле колонны на верфи Бреста