– Стиг? – Он оглядывается через плечо, и в полумраке его глаза кажутся мне еще прекраснее. Я призываю на помощь свой самый лучший норвежский выговор: – Du er deilig.
Он вскидывает брови:
– Ты только что сказала, что я восхитителен.
Мои щеки вспыхивают.
– В самом деле? Я хотела сказать, что ты замечательный. В смысле – потому что заботишься обо мне.
Этот комплимент явно застает его врасплох. Он кашляет, краснеет, затем бормочет:
– Takk, – и опять поворачивается ко мне спиной.
Я чувствую себя дурой. Зачем я это сказала? Я подбираю с пола упавшие дневники и крепко прижимаю их к себе, жалея о том, что заговорила, вместо того чтобы молчать. Может быть, мне и вправду лучше пойти и сесть на диван; что бы я ни сказала, это только усугубит ситуацию. Но я не иду к дивану и не сажусь. Я не отрываясь смотрю на Стига, режущего хлеб, смотрю, как двигаются его плечи, как длинные волосы падают ему на спину.
В углу за буфетом пульсирует тень. От страха у меня перехватывает дыхание. Темнота то расширяется, то уменьшается в размере, словно это дышит какой-то зверь. Я смотрю на нее, остолбенев, затем делаю несколько торопливых шагов, переходя в гостиную. Тени, окружающие буфет, стали теперь светлее, однако края гостиной кажутся более темными, как будто то, что я увидела в углу, что бы это ни было, проползло по стене, следуя за мной. Я натыкаюсь на край дивана, не удержавшись на ногах, падаю на него, и дневники летят из моих рук на пол.
Прижав колени к груди, я роняю голову на руки. Что-то слегка толкает меня, и я подскакиваю от испуга. Стиг дает мне в руки тарелку с сандвичами и ставит на пол две чашки. Потом плюхается на диван рядом со мной, наклоняется и берет сандвич с тарелки, которую я поставила себе на колени.
Я заглядываю за диван. Тени движутся опять – на сей раз возле обеденного стола на кухне. Стиг тоже поворачивает голову, чтобы посмотреть, на что смотрю я, но затем продолжает спокойно есть свой сандвич. Похоже, он ничего не заметил, чему я рада. Что бы ни находилось сейчас в доме вместе с нами, нам все равно некуда деваться. Придется просто надеяться, что оно оставит нас в покое.
Мы сидим и молча жуем. Единственные звуки, которые мы слышим, – это потрескивание дров в огне и вой ветра. Дневники лежат на диване между Стигом и мной. Стиг сердито смотрит на них.
– По-моему, их лучше сжечь.
Я кладу на тетради руку, словно защищая их. Несмотря ни на что, они часть моих корней, часть меня.
– А что, если в них говорится о драге? Разве не лучше было бы выяснить это?
Он со злостью пихает дневники, и они падают на пол.
– Неужели мы не можем поговорить о чем-нибудь еще?
– О чем, например?
– О чем угодно! О чем-нибудь другом.
Под его глазами виднеются темные круги – видимо, подводка размазалась. Возможно, он хочет поговорить, потому что ему надо отвлечься от своих мыслей.
– Ну хорошо, что тебе хочется узнать? – со вздохом спрашиваю я.
Стиг отхлебывает свой кофе.
– Ну, не знаю, например, что ты вообще любишь делать?
Я ерзаю на диване, чувствуя некоторый дискомфорт.
– Я мастерю из металлов всякие штуки.
– Здорово. А какие штуки?
Я вспоминаю свою комнату и изготовленные мною броши, ожерелья и кулоны.
– Ювелирные украшения. Воронов и пауков.
Он вскидывает брови.
Я достаю телефон и листаю фотографии, пока не дохожу до снимка серебряного медальона, сделанного в форме ворона. Стиг протягивает к моему телефону руку, и я показываю ему фото, чувствуя себя смущенной.
– Это сделала ты?
– Ага.
– Ничего себе! Это же потрясающе.
Он просматривает и другие фотографии, и, похоже, они производят на него немалое впечатление.
– А это кто? – Я беру из его руки телефон, и, когда наши пальцы касаются друг друга, я чувствую, как между ними проскакивает крошечная электрическая искра. Интересно, заметил ли ее и он? По его лицу ничего не видно.
– Это моя подруга Келли.
– А кто этот парень?
Это селфи, на котором сняты Дэррен и я. Я сделала его на устроенной им вечеринке в честь Хэллоуина еще до того, как со мной произошел несчастный случай. Он нарядился в зомби, и белая краска на лице скрыла самые худшие из его угрей. Я же изображаю ведьму и держу в руках метлу.
– Это Дэррен. Двоюродный брат Келли. – Я пожимаю плечами и беру у Стига свой телефон. – Просто знакомый.
– В самом деле? Похоже, ты ему нравишься.
Я снова смотрю на фото. Дэррен обвивает рукой мои плечи и тянется к метле. Я смутно припоминаю, как он тогда пошутил, сказав, что я могу покататься верхом и на нем, стоит мне только захотеть.
– Вы хорошо смотритесь вместе.
Я чуть заметно пожимаю плечами. Теперь, когда я познакомилась со Стигом, то, что было у меня с Дэрреном, кажется таким пустым. Дэррен просто умел меня смешить, в Стиге же есть что-то особенное, что-то неповторимое. Я ощущаю воодушевление уже от одного того, что нахожусь с ним в одной комнате. Когда он рядом, мне хочется притянуть его к себе. Иногда он так на меня смотрит, что я чувствую трепет и одновременно по моему телу разливается тепло. Дэррен же никогда не вызывал во мне подобных чувств.
Стиг вопросительно смотрит на меня, и я снова вглядываюсь в фото.
– Мы с ним выглядим просто нелепо. В середине вечеринки кто-то поджег мою метлу с помощью свечи, и Дэррен… Как бы то ни было, теперь я буду ему не интересна.
Стиг фыркает:
– Готов поспорить, что парни западают на тебя постоянно. Ты этого просто не замечаешь.
Я хмурюсь, надеясь, что он надо мной не смеется.
– Ты хочешь сказать, что я не в состоянии это увидеть, потому что наполовину слепа?
Он глядит на меня поверх своей чашки. Если он и заметил в моем тоне горечь, по нему это не видно.
– Кстати, а что случилось с той твоей подружкой – воздушной гимнасткой?
Стиг откусывает кусок сандвича, потом еще один. И задумчиво жует.
– С той девушкой, чью фотографию ты показал мне на своем телефоне? Ведь это была она, да? Она красивая.
Стиг кивает и щурится, как будто вообще не знает, что об этом думать.
– Да, наверное.
– Что между вами произошло?
Он едва заметно ерзает на диване.
– После гибели папы мне долго было паршиво. А Нина из тех девушек, которые любят, чтобы им всегда было весело.
Краем глаза я улавливаю движение – у двери темнеет тень, я замечаю, как она придвигается ближе, и у меня появляется ощущение, будто за нами следят.
Стиг вздыхает:
– Мы с ней крупно повздорили, а потом она упала…
– Упала?
– Да, в цирке, с трапеции. Говорили, что ее страховка не была должным образом закреплена.
– О нет! Она поправилась?
– Ее мать позвонила мне из больницы. Она была в коме. – Он замечает тревогу на моем лице и добавляет: – Ничего страшного не произошло. Она пришла в себя уже на следующее утро. С ней все нормально.
– Так это ты порвал с ней, или?..
Глаза Стига темнеют:
– Наши отношения оборвала Нина. Она встретила другого. – По его лицу пробегает тень, но он заставляет себя улыбнуться:
– Человека, который мог ее рассмешить, – циркового клоуна.
Я подавляю невольный смех:
– Да ну?
Стиг усмехается:
– Нет, это был не клоун. Она влюбилась в укротителя львов.
Я улыбаюсь, несмотря на весь переживаемый нами ужас, и наши взгляды встречаются. В свете огня, пылающего в печи, черты его лица смягчаются. На мгновение я почти забываю про Олафа и Ишу… но нет, я вижу их окоченевшие лица опять и опять.
Стиг искоса смотрит на меня:
– А как насчет тебя? Ты еще не встретила своего укротителя львов?
Мне вдруг делается жарко. Я сбрасываю одеяло, которым укутала ноги.
– Да, что-то в этом духе.
Он ставит тарелку на пол, затем снимает пальто и кладет на диван. Я думаю о тех эмоциях, которые ощутила, коснувшись его… такую злость и такую ревность.
– Стиг, я могу спросить тебя о твоем отце?
– Конечно. – В его голосе звучит удивление, но нет и следа настороженности.
– Ты говорил, что вы приезжали сюда, на Шебну, вместе?
– Да. Мы приехали сюда сразу после того, как мама выгнала его вон. Это было здорово, по большей части. Мы гуляли и рыбачили каждый день после того, как у него проходило похмелье. Он рассказывал мне, о чем мечтал, когда был моложе, до того, как женился и у него родился я.
– И о чем же он мечтал?
Лицо Стига светлеет, словно мысли об этом приносят в его сердце радость. – О путешествиях, о том, чтобы самому построить яхту. Я помню, мы обратили внимание на то старое здание в гавани, выставленное на продажу. Мы говорили о том, чтобы купить его, подремонтировать немного.
– Но вы этого так и не сделали?
Стиг глухо смеется:
– Это здание продается до сих пор. Но мечтать о том, что мы будем с ним делать, было приятно. Я думал, что если здесь, на острове, мы вместе начнем какое-то дело, он, возможно, бросит пить. Не знаю – у меня было такое чувство, будто здесь, на Шебне, мы могли бы быть счастливы.
Странно, но Стиг был здесь, на острове, в то же время, что и я. Вероятно, я даже проходила мимо него и его отца, когда они гуляли. Я гляжу на огонь, вспоминая:
– Я тоже чудесно проводила здесь время, когда приезжала летом. Иногда с нами приезжал и папа, когда ему не надо было работать. Он называл Мормор невероятной оригиналкой, и они нередко развлекались, разыгрывая друг друга. В те времена даже мама часто смеялась и участвовала в этих шутках. Помню, Мормор как-то раз разбудила меня посреди ночи просто затем, чтобы устроить пикник под полуночным солнцем.
– Похоже, с ней было невозможно соскучиться.
– Это точно.
В печке прогорает полено, и вместе с язычками пламени стихает и наш разговор о Мормор.
Голос Стига тих:
– Я тебе раньше не признавался, но, когда я подслушал тех женщин в гавани, говоривших, что этот дом пустует, то почувствовал, что должен