А Прошке нравилось абсолютно все: и что день такой не солнечный, и поездка на Готский двор, чья строгая симметричная краса домов просто-таки завораживала, и нелепая смешная Катька – доверчивая, как едва открывший глаза котенок, и даже Лютиково недовольное бухтение над ухом и то по нраву. Наверное, иначе должно быть, когда человек прощается с родным домом перед дальней дорогой, думалось мальчишке. Ведь через несколько дней он покинет родню и Родину и, может статься, никогда не увидит более ни ставен отчего дома, искусно расписанных цветами и птицами, ни просторного сада, ни узорных качелей. И не преклонит колен перед образами в домовой церкви. Но сердце отрока полнилось лишь нетерпением и предчувствием удивительных перемен. И будь у Времени колесо поворотное, Прошка бы впрягся крутить без устали, лишь бы поскорее отправиться в путь, но в отсутствии такового энергию тратил на помощь Катьке. И от ее бестолковости у него разгулялся аппетит и требовательно заурчал желудок.
– Я бы сейчас от пирожка с потрохами не отказался бы, а ты, Катюха?
Девка соглашалась неуверенно. Она вообще переборчива в еде оказалась. На каждый кусок взирала так, словно яд выискивала – с подозрением и сомнением. Поднесет ложку к носу и чего-то высматривает там, непонятно чего.
– На обратном пути купим. Небось в землях англичанских никаких пирогов и вовсе не бывает.
– Пироги есть везде, – авторитетно заявил захребетник. – Только называются по-разному.
Тем временем дурная Катька присела на лавку примерить заготовку. Села она, значит, ноги до колен заголила и одну на другую закинула, как… У сапожника и его подмастерья чуть глаза из орбит не повыскакивали от такого вида.
– Катька! Не срамись! Прикройся немедля!
А она только гляделками луп-луп. Пришлось Прошке самолично подол одернуть. И щелбан по лбу отвесить.
– Да что я такого сделала?
И снова боярский байстрюк взял на себя вопрос воспитания. Просветил, что даже невольнице чужеземца не пристало так заголяться при посторонних мужчинах. Позорно это для Тихого, хоть он весь из себя «немец». И к слову, в Европах-то с голыми коленками тоже строго. Ославят блудницей в миг.
– Так это же просто ноги! – восклицала Кэтрин, беспомощно разводя руками в жесте крайнего недоумения.
Ну что с этой дурой делать прикажете?
Диху сын Луга шел по обстоятельно выметенным мостовым Готского двора и предавался немудреному удовольствию – дышал полной грудью и давал отдых ушам. Ибо чтобы по-настоящему оценить волшебство этих мгновений одиночества, нужно было провести в обществе бестолковой попадалицы из убогого будущего – одной из наиболее жалких параллелей развития человеческого мира… Сколько? О Праматерь! Уже без малого три дня!
Спору нет, личный эмбарр – дело хорошее, а иногда так и вовсе жизненно необходимое, но сколько же от нее было беспокойства! Пожалуй, даже Кайлих в извечной злобе своей не измыслила бы для Диху такой пытки. Остается лишь надеяться, что мстительной дочери Ллира подобная мысль никогда в голову не придет, а то ведь можно и накликать. Диху представил себе вечность, то есть, к примеру, год бок о бок со своей смертной собственностью, и содрогнулся. Если бы она хоть как-то поддавалась дрессировке… Так нет же, безмозглая и бессмысленная, что с ней ни делай, а толку чуть.
Но пока он неторопливо наслаждался прогулкой, самому себе напоминая недовольного жизнью крестьянина из известной притчи. Хочешь познать, что такое счастье? Купи козу! А теперь – продай козу!
Но как ни прискорбно, а девицу придется терпеть. И хотя искушение вплавить ее в пряжку пояса поистине велико, свойства эмбарр от такой манипуляции могут пострадать.
«В крайнем случае – нашлю немоту, – решил сид, подходя к монументальному особняку ганзейской конторы. – И паралич».
Торговый караван до Выборга отправлялся завтра, и сыну Луга надобно было поспешить, чтобы успеть присоединиться к купцам. Рассекать заснеженные просторы в одиночку ему совершенно не улыбалось. Путь неблизкий, зимние дороги непредсказуемы, а разбойный люд может создать ненужные трудности даже сиду. Тем более когда в санях будет еще и девка.
Переговоры с ганзейцами прошли быстро и успешно. Может быть, еще и оттого, что никаких Кэтрин под ногами не вертелось, как знать? Над позолоченным заходящим зимним солнцем городом разливался колокольный звон, зовущий к вечерне, когда Диху отыскал своих подопечных вместе с охранником в условленном месте, возле саней. Не реагируя на пыхтение Кэт, угрюмые взгляды берсерка Лютика и болтовню боярского бастарда, сид уселся, запахнул поплотнее шубу и нахохлился, утопив подбородок в воротнике. Завтра, уже завтра он наконец-то покинет этот город. Как хорошо, даже не верится.
Полный желудок имеет такое свойство – настраивать на благодушный лад даже дикого зверя, а сын Луга, как ни крути, а от животного все-таки отличался. Отужинав и благосклонно отметив, как беспрекословно Кэт подчистила за хозяином поднос, он развалился в кресле, размял пальцы и скомандовал, указав девушке на скамейку, которую перед тем метко пнул на середину комнаты:
– Становись! И одежки свои скидывай. Сейчас поглядим, что получится…
Я на всякий случай втянула голову в плечи. Было в голосе нелюдя нечто до боли знакомое и, прямо скажем, близкое. Удивительным образом сыну Луга удались совершенно мамочкины интонации человека, всегда точно знающего, что для родимой кровиночки хорошо, а что плохо. При этом соображения кровиночки, а уж тем паче возражения, никому не интересны. Мама… То есть, конечно, господин плохого не пожелает.
И все же раздеться мне требовалось полностью, догола. И сопротивление бессмысленно. Колдовством сид заставит сделать что угодно. Вчера как раз проверено на личном опыте.
«О-кей! – сказала я себе. – Будем считать нашего Диху знаменитым модельером. Как Дольче и Габбана, например… Только без Габбана, в смысле ориентации. Что он, этот ирландский сид, никогда в жизни не видел голых женщин? Видел, конечно. И тогда, скажем, я буду супермодель… э-э-э… высокооплачиваемая супермодель. А сын Луга – прибывший в Россию знаменитый фотограф. И мы делаем фотосессию для… Пусть будет – «Плейбоя»!
И надо сказать, что гламурные фантазии вкупе с развитым воображением очень мне помогли. Вспомнились разные картинки в глянцевых журналах, рекламные щиты с полуобнаженными красотками, и сразу стало как-то легче на душе. И тогда раздевание не выглядело как приказ господина рабыне, а, напротив, являлось частью творческого процесса. Кхм… Ну, вот как-то так, приблизительно.
– Та-ак… – мурлыкнул сид, придирчиво рассматривая развернутую ткань и пробуя кончиками пальцев ее плотность и качество. – Начнем с рубашки.
Он встряхнул тяжелый шелк и, прежде чем взметнувшаяся ткань успела опасть, толкнул блестящую волну по воздуху прямо к Кэт.
– В этом мире, девушка, – назидательно возвестил Диху, – разница между знатной дамой и простолюдинкой должна быть очевидна. Тебя будут оценивать по тому, что на тебе надето. Такие рубашки называются лэйне. В Эрине их носят все, только крестьянам полагается лен, а леди – шелк. А мы будем делать из тебя леди. Ну-ка, стой смирно, а то уколешься.
Он прищелкнул пальцами, и вокруг девушки засновали сразу три иголки.
«Ух ты!» – только и успела подумать я, когда шелковое полотно вдруг взмыло в воздух, извиваясь и струясь, точно живое. Белая трепещущая ткань кружилась вокруг в танце невозможной красоты и изящества. И чудились в плавных линиях этого колдовского кружения мерные взмахи лебединых крыльев в теплых воздушных потоках. Большущие ножницы в невидимых руках взрезали шелк, и он распадался с легким, едва уловимым шелестом, похожим на дуновение ветра в весенней юной листве.
А я совершенно забыла про свою наготу, завороженная дивным портняжным искусством сына зеленых холмов далекой Эрин, раскинула руки, словно птица крылья, и казалось что в голове звучит нежная мелодия. А очнулась только от насмешливого хмыканья волшебника. Дескать, принимай работу, Кэтрин.
Рубашка вышла длиной примерно до середины икры, с широким присборенным воротом, завязывающимся на шнурок, с очень широкими и длинными рукавами, так, что если опустить руки, то видны лишь кончики пальцев. Настоящий китайский шелк приятно льнул к телу. Обещанное дворянство, если оно подкреплено такой рубашкой, определенно радовало. Статус все же вещь немаловажная!
– Теперь платье. – Сид почесал в затылке. – Лондонские моды нам не годятся. Ты же не захочешь, чтобы тебе грудь придавили свинцовой пластиной? Леди в Британии сейчас затягиваются в корсеты навроде ибериек, кто во что горазд. По мне, так поветрие похуже даже, чем гульфики.
«Корсеты? Гульфики?»
Я напряженно вспоминала, что же делалось в Европах в одна тысяча пятьсот тридцатом году от Рождества Христова.
«Черт! Так в Англии же этот правит, Генрих Восьмой! У которого было шесть жен!»
Как у большинства российских бывших школьников, в голове у меня русские и европейские исторические даты пересекались с большим трудом, и навскидку вспомнить, кто кому был современником, получалось далеко не сразу.
– Эй, да ты меня слушаешь? Размечталась о корсете? – рассмеялся Диху. – Тебя мы облачим в традиционное гэльское платье, какие носят и в Эрине, и в Альбе. Синее, да, определенно синее. Но зеленое тоже пошьем. – Он щелкнул пальцами, и вокруг меня начал закручиваться кусок синего сукна метров этак восьми длиной, а складки будущей юбки сами собой стали заворачиваться в спиральки.
И снова потекла шерстяная волна, точно море, полная неудержимого стремления рыбных косяков, исполинской силы приливов-отливов и завораживающей красоты неведомых глубин. Казалось, нездешний ветер подхватил меня и понес над океанской гладью. Синяя шерсть кружилась водоворотом, постепенно превращаясь из буйного колдовства в человеческую одежду – довольно тяжелое сооружение, держащееся пока только на магии.
– А шнуровку сделаем сзади, как положено даме, – хмыкнул Диху, подходя к своей модели и критически меня оглядывая. – А чтоб тебе было проще одеваться и раздеваться, спереди нашьем пуговицы. Так и статус обозначим, и от необходимости заводить горничную тебя избавим. И меня. Не испытываю ни малейшего желания вешать себе на шею еще одну девицу.