Вот начала мерцать Стена Света — значит, идут призраки. Такого, знаете ли, можно достигнуть только с помощью обыкновенных спичек, хотя теперь все больше требуется, так сказать, хай-тек. Здесь каждый найдет что-нибудь по душе — мерцающие елочные гирлянды, веточки падуба, волшебные фонарики, танцующих снеговиков со сверкающими глазами. Здесь есть большой Санта-Клаус для маленькой мисс Гейл. И когда она маленькими шажками подходит к нему в своих туфельках с красными каблучками, Санта неожиданно выпрыгивает из саней ей навстречу и звенит колокольчиками, и так громко смеется, что кажется, будто это рычит лев. Салли Энн тоже делает робкий шажок вперед, и ее вдруг окутывает волшебное разноцветное облако; а Джим Сантана — снова в щегольском, расшитом блестками костюме Элвиса, с таким же, как у него коком, и таким же высоким блестящим черным шелковым цилиндром — взмахивает рукой и начинает свой первый зажигательный танец. У меня на празднике есть все: и омела, и маленькие сладкие пирожки, и крошечные чашечки фруктового пунша, и все время играет музыка, и мистер Фишер неустанно рассказывает рождественские истории, написанные Диккенсом, и Стена Света нежно пульсирует, вспыхивая то оранжевым, то золотистым, то изумрудным, то синим, и волшебный свет пятнами и полосами ложится на землю, уже слегка присыпанную снегом…
Да, этот короткий миг — целиком наш. И каждый начинает как-то особенно сиять в свете рождественских огней, и все становится иным под этим чистым первым снегом, который валит все гуще, принося с собой все больше волшебства и словно пряча своими мягкими бледными пальцами прошлое под пушистым белым покрывалом вместе со всеми дурными мыслями, плохими поступками и болезненными воспоминаниями.
Именно поэтому они, эти духи, и приходят сюда. Всего лишь на час и всего лишь раз в году. И каждый из них мечтает получить отпущение всех грехов и все начать сначала. Или хотя бы, пока падает снег и играет музыка, побыть немного таким, каким всегда хотел стать.
Пять минут двенадцатого. Придет ли она? Каждый год я жду ее, каждый год понемногу прибавляю света к своей сияющей Стене, надеясь, что уж в этом-то году она наверняка появится — мой призрак былых праздников Рождества, — и я вновь увижу ее милое лицо, услышу ее смех, похожий на звон колокольчиков. Но каждый год я жду напрасно, и мне уже начинает казаться, что чем больше огней я зажигаю, чем больше призраков приходит ко мне на Праздничную улицу, тем меньше у меня шансов когда-либо отыскать моего главного призрака, мою Филлис, которую я потерял в сочельник между речью королевы и шоу «Моркам и Уайз»; потерял глупо — ее, еще совсем не старую, сразил инсульт, и с тех пор она каждое Рождество встречала в доме престарелых «Медоубэнк», глядя в никуда потускневшими глазами, ни с кем не разговаривая, никого не слыша и пребывая как бы не совсем во сне, но и не просыпаясь — словно принцесса, спящая вечным сном под белым снежным одеялом, да, словно принцесса из какой-то страшной волшебной сказки, в которой и волшебства-то никакого нет, как нет и привычной счастливой концовки «и с тех пор она жила долго и счастливо».
Осталась одна минута. Мои призраки чувствуют это и потихоньку начинают уплывать прочь. И я тоже начинаю понемногу выключать иллюминацию. Мистер Фишер уходит первым, мягко погружаясь во тьму; затем исчезает Салли Энн — она вся дрожит, когда ее бальное платье опять превращается в жалкие лохмотья. Следом убегает мисс Гейл, и туфельки с красными каблучками соскальзывают с ее ножек прямо на обледенелой тропинке; затем удаляются Джим, мистер Медоуз и все остальные, вновь превращаясь в сводников, шлюх и прочий сброд по мере того, как гаснут волшебные огни.
Но один я все же оставляю гореть — даже когда церковный колокол уже звонит полночь. Я всегда оставляю один огонек, знаете ли, хотя доктора тысячу раз повторяли мне, что чудес не бывает, даже если на Рождество все-таки пойдет снег. Я думаю так: ничего, я посижу тут еще немного — этот неожиданный снег такой мягкий, нежный, как пух, а последний волшебный огонек небесно-голубой, цвета надежды, делает и снег, и все вокруг еще более прекрасным… Снежинки ложатся мне на руки, на лицо, они убаюкивают меня и, точно засыпающего ребенка, нежно целуют в глаза, и я уплываю во тьму, и мне кажется, что где-то совсем рядом я слышу голос Фил…
«Веселого Рождества», — говорит она.
И вдруг…
На одно лишь мгновение…
…Рождество действительно становится веселым.
Пожар на Манхеттене
Я написала этот рассказ для антологии Нила Геймана. Это нечто вроде сиквела к «Дождливым воскресеньям и понедельникам», а любители моих «рунических» книг узнают в его героях уже знакомых им персонажей, хотя и в несколько ином обличье…
Меня зовут совсем не так, и это даже не совсем прозвище, но вы можете называть меня Лаки.[57] Я живу прямо здесь, на острове Манхэттен, в пентхаусе одного отеля рядом с Центральным парком. Я во всех отношениях образцовый горожанин — пунктуальный, вежливый и опрятный. Я ношу отлично сшитые костюмы и с помощью воска уничтожаю растительность на груди. Вам бы и в голову никогда не пришло, что я — бог.
Истина, на которую часто не обращают внимания, заключается в том, что старые боги — как и старые собаки — все же в итоге умирают. Просто им требуется на это гораздо больше времени, чем людям, только и всего; за время жизни богов может произойти многое — могут пасть великие твердыни, потерпеть крах империи, прекратить свое существование целые миры, и тогда мы — или такие, как мы, окажемся на развалинах этих миров, став никому не нужными и почти всеми забытыми.
Мне, правда, во многих отношениях повезло. Моя стихия — огонь, а он никогда по-настоящему не выходит из моды. У меня немало различных воплощений, и некоторые все еще весьма могущественны — да разве ж может быть иначе? Ведь вы, люди, по-прежнему чрезвычайно примитивны. Вот и я по-прежнему пользуюсь у вас большим уважением, хотя, конечно, не получаю уже таких жертвоприношений, как когда-то, и преспокойно могу воспользоваться своей властью над вами (кто же не хочет власти?) — особенно после наступления темноты, когда зажигают костры. И сухие грозы над равнинами — моих рук дело, это благодаря мне молнии бьют в землю одна за другой, и вспыхивают леса, и горят, рассыпая искры, похоронные костры, а порой и живые люди вспыхивают, как факел…
Но здесь, в Нью-Йорке, я — Лукас Уайлд, ведущий певец-исполнитель рок-группы «Пожар». Ну, это, конечно, громко сказано — группа. Впрочем, наш, пока единственный, альбом «Сожги дотла» стал настоящим раритетом после того, как трагически погиб наш барабанщик — он был прямо на сцене убит ударом какой-то капризной молнии.
Впрочем, может, и не такой уж капризной. Единственный наш тур по США с самого начала прямо-таки преследовали молнии, мы сталкивались с ними раз пятьдесят, и тридцать одна молния попала точно в цель — в итоге мы за какие-то девять недель потеряли трех барабанщиков, шесть «роуди»[58] и целый грузовик оборудования. Даже мне уже стало казаться, что я, пожалуй, немного перегнул палку.
И все-таки шоу получилось великолепное.
Теперь я уже, можно сказать, наполовину пенсионер. Я могу это себе позволить, ибо я — один из двух уцелевших членов нашей группы и получаю вполне приличный, стабильный, хотя и небольшой доход, а когда мне становится скучно, я играю на рояле в фетишистском баре под названием «Красная комната». Сам я, правда, в их развлечениях не участвую и резину не надеваю — слишком уж в ней потно, хотя, конечно, резина — отличный изоляционный материал, этого вы отрицать не станете.
Вы теперь, наверное, уже догадались, что я — существо ночное. Дневной свет, пожалуй, несколько затмевает мой блеск, и потом, только на фоне ночного неба настоящий огонь, в том числе и пожар, способен показать себя во всей красе. Итак, я провожу вечер в «Красной комнате», играя на рояле и глазея на девочек, а потом отправляюсь в деловую часть города, чтобы отдохнуть и восстановить силы. Но не туда, где так любит бывать мой брат, — вот почему я был несколько удивлен, когда в ту ночь налетел на него, осматривая эти, прямо-таки предназначенные для пожаров, улочки на задах верхней части Ист-Сайда, напевая «Зажги во мне пожар» и выбирая подходящее местечко, чтобы совершить поджог.
Неужели я не сказал? Да, похоже, я забыл упомянуть, что в нынешней своей ипостаси я имею брата. Брендана. Мы с ним близнецы. Но отнюдь не близки — у пожара и огня, горящего в камине, маловато общего; Брендан скорее неодобрительно относится к моему «пламенному» образу жизни, предпочитая тихие домашние радости — печь пироги, жарить на решетке мясо. Нет, вы только представьте себе божество огня в роли хозяина ресторана! Одна мысль об этом заставляет меня сгорать от стыда. Но это его дело. Каждый из нас сам решает, каким путем ему отправиться в ад, и потом, должен признаться, те бифштексы, что он собственноручно жарит на решетке, самые лучшие в Нью-Йорке.
Было уже далеко за полночь, я успел выпить немало, и голова у меня слегка кружилась — но пьяным я отнюдь не был, во всяком случае, по моему виду вы бы никогда не сказали, что я изрядно нагрузился; на улицах было тихо и спокойно, насколько вообще может быть спокойно в таком огромном городе, который вообще вряд ли когда-либо спит хотя бы вполглаза. У пожарной лестницы ночевали в картонных коробках какие-то бледные личности, рядом с ними изучала мусорный бак кошка. Уже наступил ноябрь, и над решетками канализации пышными белыми перьями поднимался пар, а тротуары блестели от холодной испарины.
Я как раз вышел на перекресток 81-й и 5-й улиц и напротив Венгерского мясного рынка увидел знакомую фигуру Брендана, его пышные волосы цвета пепла были заткнуты за воротник длинного серого пальто. Мой брат высокий, стройный, движения у него легкие и быстрые, как у танцовщика, я бы, пожалуй, почти простил вас, если бы вы приняли его за меня. Однако при внимательном рассмотрении истинные отличия видны сразу. У