– Это весьма досадно, – сказала госпожа Стуйвезант. – Я не встречалась с ними лично, полковник. Вы, видимо, совершенно забыли меня им представить.
– Зато моя сестра виделась с вами, мадам, не так ли? – закричал полковник. – Она навестила вас в номере гостиницы после выставки. Как только вы решили покинуть Лондон, она увязалась следом.
Женщина в сером кивнула:
– Да, именно так она и поступила. Она всюду была со мной, как и вы, полковник. Как и вы, докучала мне своими чувствами, на которые я при всем желании не могла ответить, так же как и на ваши. Мне очень жаль, полковник, но я из тех людей, которые предпочитают одиночество. Не забывайте об этом! Как смеете вы требовать, чтобы я уступала каждому мужчине и каждой женщине, которые возжелают меня?
– Моя сестра вернулась в Лондон, – продолжил полковник, – спустя две недели после смерти моих братьев. Она последовала за ними. Приняла яд. Когда ее тело обнаружили, она сжимала в руке вашу фотографию.
– Но вы-то, господин полковник, вы все еще живы! – усмехнулась Мари Стуйвезант. – Живете, чтобы привлечь меня к ответственности за что-то, на что вы и внимания бы не обратили, случись такое не с вашими родными, а с кем-то еще.
Полковник закричал:
– Я живу только потому, что смерть не принимает меня! Я влюбился в вас в первый же день, как только увидел. Я связан с вами тремя смертями. Все эти долгие годы я не думал ни о чем другом, кроме как о Мари Стуйвезант. Я ненавижу вас, ненавижу, мадам, и, тем не менее, я знаю, что и любовь никуда не исчезла! И она не исчезнет до… до…
Он что-то пролепетал и внезапно опустился на свое место. Шелковым платком он вытер со лба блестящие капли пота.
Доктор Эрхардт быстро заговорил:
– Смею ли я спросить, госпожа Стуйвезант, сколько еще людей добровольно ушли из жизни по той же причине, что и мисс Терсби? Или сколько подобных случаев известны вам? Мы со своей стороны можем назвать число, которое…
Госпожа Мари перебила его:
– И добавьте к нему нулей, раз вас это так забавляет! Я полагаю, в этом вопросе ничего уже не изменится.
Доктор Левенштайн наполнил еще один бокал.
– И мы тоже, Мари, – выпалил он, – и мы тоже! Сам по себе случай значения не имеет. Ужасает то, что он далеко не единственный. Но раз уж мы говорим за себя, за тех, перед кем вы сейчас сидите, и раз уж удобнее ухватиться за то, что ближе всего, мы хотим говорить только о случаях, которые имеют отношение непосредственно к нам. Мы пообещали друг другу, что сами себя не будем щадить. Вы видели, с какой откровенностью каждый из нас говорил. Что же касается рыцаря дель Греко, он также полагает, что его загубленная жизнь – на вашей совести, Мари. Вы знаете, что его молодая жена была необычайно красива и он любил ее больше всего на свете. Теперь же эта барышня – известная во всем мире проститутка, которая разъезжает по курортам и отдается каждому, кто может заплатить. И виной тому лишь одно-единственное замечание, которое вы случайно обронили.
– Могу ли я узнать какое? – сказала дама в сером.
– Чета дель Греко встретила вас два года назад в Портороже. Оба были преданными поклонниками вашего искусства, поэтому необычайно обрадовались возможности проводить с вами время. Изабель дель Греко была ужасно к вам привязана. Каждое слово, произнесенное вами, звучало для нее как Евангелие. Вы неоднократно рисовали господина дель Греко, так же как и его супругу Изабель. В один из сеансов вы положили на колени альбом с набросками и сказали: «Чего-то не хватает!» И когда госпожа Изабель поинтересовалась, что вы имеете в виду, вы ответили: «Боже правый! У него великолепное телосложение! Он потрясающе красив! Но есть в этом что-то до отвращения скучное. Скажите, милая Изабель, разве он вам не надоедает временами?»
– Но всемилостивые господа! – воскликнула госпожа Мари. – Разве я была не права? Посмотрите на него сами. Разве он, при всей своей красоте, не скучен до тошноты?
Дель Греко закашлялся.
– Полегче, сударыня! Возможно, вы совершенно правы и все именно так, как вы сказали! Но моя жена этого не замечала до того злосчастного дня. Я сразу надоел ей, как вы выразились, «до тошноты». И она бросила меня. Ушла к другому. И вероятно, он ей тоже надоел, и довольно быстро. А потом…
– Очередной типичный случай? – усмехнулась госпожа Мари.
Адвокат кивнул:
– Да, это типичный случай, когда ваши, казалось бы, безобидные высказывания в чужих головах приобретают какое-то разрушительное значение. Взгляните, сударыня, на белые волосы моего соседа, юного барона фон Айкса. Он поседел за один короткий месяц. Не очень-то романтично. И причиной стало вовсе не какое-то ужасное происшествие. Причиной стали вы, хотя сейчас он видит вас впервые. Несколько лет назад вы, сударыня, играли в казино в Сан-Себастьяне. И так случилось, что проиграли двадцать тысяч песет. С вами тогда были известные дамы и господа, которым также не сопутствовала удача. Вместе вы отправились в кофейню. И хотя ваши спутники были явно в дурном настроении, вы были веселы как никогда. За кофе вы заплатили банкнотой в сто франков, которую случайно нашли в своей сумочке, а сдачу оставили кельнеру в качестве чаевых. Вас забавляли унылые лица ваших спутников, и вы пустились в рассуждения о том, что подлинное сокровище всех азартных игр в том, что деньги теряют свою ценность, что это всего лишь желтые, красные, синие и белые бумажки. Стоит с ними расстаться, и за короткое время можно полностью возвыситься над самой идеей их важности. Потому что чувство превосходства куда острее в те моменты, когда все теряешь, а не когда что-то выигрываешь. Одному незнакомцу, который сидел за соседним столом и случайно подслушал ваш разговор, или, скорее, именно ваши слова, они показались чрезвычайно верными. Этот господин, который сам никогда не играл в азартные игры, передал ваши слова барону фон Айксу. Юный художник, который также до сих пор не был замечен ни за карточным столом, ни за какой-либо другой игрой, почувствовал, что эта беззаботная беседа не оставила его равнодушным. Он ощутил странное желание сыграть, он противился ему неделю, но все же в один злосчастный день оказался в клубе за игральным столом. С тех пор он словно прирос к этому столу. За полгода он проиграл свое состояние и состояние своей матери. Той эйфории, которую игра принесла вам, он не познал. Но теперь его седые волосы будут напоминать ему о вас до конца жизни.
Мари Стуйвезант внимательно посмотрела на молодого художника.
– Я нахожу, что они ему очень идут, – заметила она.
Адвокат Левенштайн снова зарылся в бумаги.
– Вот кое-что еще, – снова заговорил он. – Временами, сударыня, вам хотелось блистать на сцене. И все постановки непременно режиссировали вы сами. Каждая из них становилась сенсацией и имела оглушительный успех. Вовсе не из-за выдающейся актерской игры, но всецело благодаря вашей харизме, которая даже ошибки преобразует в нечто новаторское и гениальное.
– И это тоже стало преступлением? – спросила Мари Стуйвезант.
– Как и все остальное, – подтвердил адвокат. – Это лишь доклад о том, что, следуя вашему примеру, на сцену стали рваться молодые люди, которые раньше и мысли такой не допускали. Потому что все начали верить, что отсутствие таланта и образования можно компенсировать харизмой, что даже человек с улицы может выйти на сцену и иметь успех. Директорам театров пришлось едва ли не отбиваться от атакующей их молодежи с синдромом Стуйвезант, как они это прозвали. И конечно, речь снова не о каком-то одном конкретном человеке. А финал истории таков, что и без того немалочисленная армия кокоток изрядно пополнилась…
Адвокат взял другой лист и продолжил, не прерываясь:
– Здесь перечислен ряд случаев, которые, несмотря на прочие различия, имеют одну общую черту – это случаи бессмысленного пари. Один из ваших рассказов, сударыня, повествует о человеке, который страдает манией поставить на кон все и потому заключает невообразимое пари. В этом персонаже вы, вероятно, описали некоторые собственные качества, поскольку сами неоднократно совершали на спор абсурдные поступки. Конечно, в большинстве случаев вы побеждали. Я сам был свидетелем, как вы побились об заклад, что возведете на пике Кёльнского собора один маленький флаг. Вы очень хорошо к этому подготовились вместе с главным кровельщиком города: сперва вы проделали это с рядом не столь значимых зданий и в конце концов выполнили условия вашего пари. А однажды в Риме вы поспорили, что в течение трех месяцев будете носить мужской костюм, а потом жить как обычно. И вы это сделали. В таком виде вы появлялись в обществе, в театре, на концертах и даже в церкви. Снова выиграли. Герой вашего рассказа заключил пари, что… Но я полагаю, нет необходимости рассказывать. Так вот, люди, упомянутые в этих отчетах, хотели подражать вам и прославиться, совершая нелепости. Вероятно, у кого-то это и могло получиться, но не у них! У меня здесь список из четырнадцати человек. Четверо из них поплатились жизнью за свое безрассудство. Одна молодая особа оказалась в сумасшедшем доме, а еще две остались калеками на всю жизнь. Остальных на сегодняшний день можно считать вполне здоровыми, однако они все перенесли тяжелые заболевания из-за своих пари. – Адвокат прервался, опорожнил свой стакан и взялся за другой листок. – А здесь, сударыня, собраны случаи…
Но дама в сером прервала его.
– Довольно, – спокойно сказала она. – Я не отрицаю, что все, сказанное вами, обстоит именно так, а не иначе. Если бы я немного подумала, господа, то наверняка смогла бы вспомнить и привести вам другие примеры, о которых вы и понятия не имеете. Только вчера я получила письмо от одного врача из Амстердама, в котором он осыпает меня упреками. Видите ли, я позволила себе выступить в защиту старого убеждения о том, что поддерживать жизнь в неизлечимых душевнобольных, или совершенно недееспособных калеках, или идиотах, или других несчастных – преступление. Общество не только имеет право, но просто обязано в таких случаях прекращать эту жизнь. Вы все знаете, что данный вопрос из года в год обсуждается величайшими умами всех народов, и, конечно, об этом известно медикам Амстердама так же хорошо, как и вам. И так вышло, что у этого врача у самого семилетняя дочь, страдающая идиотизмом, которая превращает жизнь своих родителей в ад. Наконец он решился с согласия жены прекратить эти ежедневные мучения и отравил дочь. Однако его жена приняла это так близко к сердцу, хотя это должно было стать избавлением, что, вероятно, в состоянии сильнейшего нервного расстройства выбросилась из окна. Сам же врач, надломленный смертью супруги, добровольно сдался властям. Он был тотчас же взят под стражу и отправил мне письмо уже из тюрьмы. Я, и только я, пишет он, виновата во всех этих несчастьях! Только из-за моей заметки в защиту этой идеи, которая случайно попалась ему в руки, он в конце концов решился выполнить свои намерения. Если бы не я, его дочь и жена были бы все еще живы. Если бы не я, его бы не обвинили в убийстве и не посадили в тюрьму.