Солдаты верили блаженной. Верил ей и Иедония, сын Гемарии, но сомнения никак не оставляли его. Утром сего дня и один, и второй Хошея нанесли ему визит, заклиная уже начать строительство. Они ссылались на обстановку в краю – смутьян Амиртай со своими рекрутами обрастал связями, подстрекая все большее число мужей восстать против чужака-сатрапа, а на поддержку других гарнизонов-твердынь надежды как-то мало…
Иедония велел им утешиться, ибо этим же днем должен явиться гонец из Иерусалима и привезти столь желанное дозволение от первосвященства. Если будет так, этой же ночью первый камень заложат в основание нового храма.
Старик смотрел вдаль, за стены крепости Иеб, поверх пальмовых рощ и священных египетских фиговых древ, за самые нильские пороги. Дувший с севера ветер влек по реке долгожданную лодку под алым парусом.
Вскоре с лестницы послышались шаги. Прибыли четверо персидских лучников, и с ними – еврейский военачальник Шмахия. Делегация доложила Иедонии о прибытии Азарма – наместника персов. Вскоре он лично поднимется сюда – старцу нет нужды сходить по лестнице и привечать его внизу.
Иедония улыбнулся. О, Азарм – как это похоже на него! Приближенный самолично Дария, царя царей, правитель могучего государства, персидский господарь приходил к нему как к равному себе. К нему-то, к Иедонии – командиру скромного наемничьего войска, коих у Азарма сотни по всему Египту и тысячи – в великом царстве персидском! Иедония подумал о посланце из Иерусалима, что плыл вверх по Нилу. Пять лет старец писал письма своим соотечественникам в Иудею – с прошениями и мольбами, все более настойчивыми. Ни единым словом не удостоил его Сион… Горькая улыбка искривила губы старца.
И вот явился Азарм, а с ним – другие военачальники Иеба: Даргман Хорезмиец, что командовал вавилонянами, Гидасп, управитель финикийцев, Навуходор и Артаферн, в чьих отрядах имелись и иудеи, и сирийцы, и вавилоняне, и даже египтяне с ливийцами. Иедония почтительно склонил голову перед каждым, позвал слуг и велел принести вино в больших кувшинах – темное египетское и золотое, что разливали в Сидоне. Военачальники пили, но сам старец не спешил притронуться к своей чарке.
– Ответа нет пока, друг мой? – вопросил наместник.
– Думаю, мы начнем строить следующим утром или сей же ночью, – промолвил в ответ Иедония. – Я все еще жду гонца из Иерусалима, но он уж близко.
– А я думаю, пора начинать сейчас! – воскликнул Навуходор, вавилонянин. – Вера иудейская охватила множество наших отрядов. Они, как и твой народ, считают теперь – да если хоть одна храмовая колонна возведена будет, и если алтари хоть бы и во славу Ашеры[14] при ней будут стоять, никакое египетское ополчение их не коснется.
Пока обсуждали надвигающуюся смуту, сатрап выказывал все опасения открыто. На юге, в сельской местности Фиваиды[15], пожар вспыхнет в первую очередь – именно эти земли нужно было удержать во что бы то ни стало. Прибыв с севера, Азарм посетил все здешние гарнизоны и едва ли удовлетворился их готовностью принять удар. На войска нубийских негров мало надежды – если противник выкажет преимущество, они тут же переметнутся на его сторону. Сомнительной казалась лояльность греческих наемников, ионийцев и турок. Что до касты ливийских воинов, в последние века осевших в округе и возделывавших здесь земли, те уж точно примкнут к египтянам, чтобы в случае успеха оных попытаться вновь захватить всю власть. Доверие внушали только персидские войска, но, кроме нескольких сотен человек в Сиене, в Фиваиде находились только рассредоточенные офицеры. И именно в Сиене положение становилось критическим из-за активных действий рекрутов-фанатиков от лица Амиртая. В Иебе дела обстояли лучше – верность иудеев не вызывала сомнений, положиться можно было и на здешних финикийцев с сирийцами и вавилонянами. К тому же сотня пращников, которых иранец Даргман привел со своей далекой родины, Хорезма, стояли на страже крепости. В ближайшие дни ожидался приход подмоги – подразделения Иддинабу, Варизата и Артабана.
Сатрап отдал все распоряжения и загрузил работой коменданта крепости Артаферна. Многие вопросы касались ворот и укреплений. Иедонии доверили Львиные врата; Махсея, его сын, с двумя сотнями воинов должен был караулить пороги. Гидаспу и его мореходам-финикийцам поручили течение Нила, всадникам Навуходора – улицы Сиены, ну а Даргману Хорезмийцу…
За разговорами незаметно взошла луна. Прибыл адъютант наместника, известил, что лодка готова. На ней в ту ночь Азарм должен был преодолеть пороги, чтобы вернуться на свой корабль, оставшийся за ними.
Сатрап опустошил еще кружку сидонского вина на посошок.
– Построй же свой храм, Иедония! – повелел он на прощание. – Когда мы увидимся вновь, ты должен быть в праздничных одеждах и в доброй радости!
Они попрощались. Азарм воспротивился, когда старик выказал желание проводить его к нильским причалам.
– Побереги лучше силы, – сказал он. – Да укрепит их в тебе бог твой, Яхве.
Сотник Махсея, сам уже мужчина за пятьдесят, проводил важных гостей вниз. Иедония прислушивался к их голосам, к их шагам. Затем он снова увидел, как появляются их фигуры в узких улочках, тут и там, в сопровождении воинов с факелами. Увидев их за городской стеной, как они спускались к реке, особенно досконально разглядел он Азарма, возвышавшегося над остальными почти на две головы.
Иедония видел, как они подошли к берегу, как сатрап со своими людьми сел в лодку. Но выше он видел и другое судно, которое с трудом поднималось против мощного течения.
Вернулся его сын, улыбаясь, потряс кошелем:
– Это наместник передал тебе, отец! Десять каршей на возведенье храма! Двенадцать каршей сверх того – в храмовую сокровищницу: четыре за Ханат, четыре за Ашиму, четыре за Яхве!
Старик не ответил, задумчиво глядя перед собой. Азарм поклонялся Ахурамазде, как и все персы, – безначальному творцу в бесконечном свете. Как же звали пророка сей веры – Зороастр, кажется? И все же Азарм не пожалел денег на храм для иноверцев, уважил богов народа иудейского! А что же братья Иедонии во Иерусалиме? Не удостаивали ответом пять долгих лет – и лишь сегодня их посланец наконец-то покажется…
Старец тряхнул седой главой. Нет, не станет он обрушивать гнев на того человека, что прибудет со словом Сиона. Он-то уж точно не виноват. Кроме того, он принесет благую весть, нужную всем для поднятия духа. Иедония решил даже не допытываться, в чем была причина всех проволочек и задержек; наверняка какая-нибудь распря, интрига, неустойка – такое не раз случалось и в его родной общине за все эти годы. В Иерусалиме все могло так же обстоять, ведь и там, в большем количестве, жил народ иудейский, как и здесь, в Иебе. Люди ссорятся и воротят носы по пустячным подчас поводам – нет, он ничего не хотел об этом знать! Старцу хотелось лишь с благодарностью принять то, что ниспошлет Иерусалим, и не спрашивать, почему весть пришла столь поздно. Посланника он примет как князя, да благословит его как самого царя, если бы тот пришел сюда, ведь это был человек из самого Иерусалима!
– Захвати своих факельщиков! – крикнул старец своему сыну и махнул рукой в ночь. – Лодка Урии вот-вот причалит. Встреть его хорошо, того мужа, коего послал нам Господь! Спровадь его наверх и дай ему комнату дочери твоей Мибтахии, ибо она есть лучшая во всем доме; ублажи его щедро едой и питьем, подай ему вина сидонского – того, что наливал я Азарму. Ежели он утомлен, уложи его в постель – в таком случае завтра я с ним поговорю.
И вновь Иедония смотрел вниз, на реку. Он видел воинов с факелами и в переулках, у стен; видел их и на берегу. Узрел причалившую лодку, услыхал крики мореходов.
Ночь стала прохладнее; старый Иедония почувствовал мороз, поднял плащ свой и укутался в него. Потом он услышал голоса внизу, на улице, узнал голос сына своего:
– Сюда, сюда, сюда! Наконец-то вы здесь!..
Вот и он – гонец иерусалимский! Иедония, сын Гемарии, ниспослал тотчас кроткую молитву Яхве, Отче Небесному. Факельщики остались стоять внизу, перед домом, не став расходиться. Тут и там стали отворяться двери; народ – что мужчины, что женщины – стал высыпать на улицы. Гонец иерусалимский прибыл – значит, конец пятилетнему трауру!
Иедония ждал.
Вот его сын Махсея повел гостя наверх; вот велел ему приготовить ванну. Омовение это – как долго могло оно продлиться? Вот он дал ему поесть и напиться – гонец подивился, что здесь, на самой дальней границе империи, можно было вольготно испить финикийского вина, как и в самом Иерусалиме, – вина из Сидона, из великого дома Хабдалы бен Эльятона!
Иедония услышал шаги на лестнице, ведущей на крышу. Тяжелую поступь сына он хорошо знал. Но за ней другая, более легкая… идет, идет гонец иерусалимский!
Старец поднялся, пошел навстречу ему. Он расправил плечи, прижал гостя к себе, поцеловал. Разве он таким образом не одарял лобзанием сам великий Сион?
Махсея представил гостя отцу: Иехил, сын Овадии, из колена Сефатии, родом же из Вифании. То был бородатый мужчина, рослый, еще молодой и худощавый. Он был самым младшим членом Верховного Совета, посланным лично первосвященником Йоханааном.
Иехил стал вести речь о том, как прошло его путешествие сюда. Багой и Азарм дали ему все необходимые свидетельства, и персидские чиновники на этих землях помогали ему все как один – отдавали в распоряжение лошадей и верблюдов, усадили на корабль, шедший по Нилу. Везде в этих землях гонец находил ночлег и угощение.
Сотник Махсея расплылся в самодовольной улыбке:
– Да, наше слово что-то да весит – отца моего Иедонии и народа иудейского в Иебе!
Старец попросил гостя рассказать об Иерусалиме. Как, например, выглядит новый храм, построенный Эзрой и Неемией по возвращении иудеев из вавилонского плена? Он и сам знал как, ведь Махсея рассказывал ему о том не раз и не два, равно как и сотник Осия, дважды побывавший на священной земле. Но теперь Иедонии хотелось услышать все снова из уст того, кто жил в Иерусалиме.