Иехил, сын Овадии, в точности описал ему, как выглядит храм снаружи и каково его убранство внутри. Меж тем Махсея повелел слугам принести новый кувшин и наполнить чаши золотым вином Сидона.
Гонец взял свое подношение и спросил у старца:
– А ты почему не пьешь?
– С месяца таммуза, четырнадцатого года царствия Дария, с того черного дня, когда египтяне… – повел заученную уже речь Иедония.
– Знаю, знаю! – резко перебил его Иехил. – С того дня вы не пьете и соблюдаете пост, не умащаетесь елеем и не прикасаетесь к своим женщинам. Но теперь возрадуйся, старче, первосвященник и Верховный Совет иерусалимский послали меня сказать тебе, что трауру вашему конец. Возвращайтесь к женам своим, умащайте плоть и пируйте от души. Наполни же чашу, Махсея, сын Иедонии, и выпей со мной, и отец твой пусть не робеет!
– Благодарю тебя, – дрогнувшим голосом откликнулся Иедония, – безмерно тебя я благодарю. Так и знал – ты привезешь нам дозволение на строительство храма.
В это мгновение ночь всполошил женский крик – высокий, пронзительный, звучно разносящийся с соседней кровли. Вот как звучал он:
– Так гласит Господь Бог, Владыка Израилев: возведите мой храм, египтянами злыми разрушенный! Яко же не повинуетесь и не сделаете так, как велю я, будет проклятие мое на вас, и отдам я народ во власть египтян! Верблюды ваши будут похищены, весь ваш скот – рассеян, а остров сей станет обителью змей и непреложных песков! Готовьте стрелы да за щиты беритесь, ибо разжег Я, Отче Небесный, мужество в сердцах народа египетского, и помыслы его направил против твердыни Иеб! Развесьте стяги на стенах, несите дозор, да и стражей повсюду поставьте – пренебрегли вы велением свыше, и да наполнит Господь Нил трупами вашими, на радость плавунцам и рыбам, до плоти охочим! Поражены будут конные всадники ваши, затоплены будут корабли ваши и лодки; падут и мужи ваши, и жены их – за то, что веления ослушались свыше. В тот день, когда чужаки ворвались в Дом Господень и осквернили его, позор покрыл головы ваши; но раз хотите, чтобы позор длился вечно, принимайте наказание! Смотрите же, вот пришло время, говорит Господь, когда по всей стране стенать будут смертельно раненные. Слышен плач в Иебе, и великое горе в стране египтян. Ибо Господь осадит крепость Иеб и разрушит ее с таким шумом, с каким буруны Потопа Великого бушевали. Лучники ваши будут разбиты, героев ваших возьмут в плен. Стены ваши будут обрушены, а высокие ворота их огнем сожжены. Сгорят ваши хлебные амбары, а скот ваш будет задушен. К мечу приставлены будут мужчины и женщины Иеба, яко же и дети их. Шум войны идет по стране, и отчаяние великое, ибо крепость Иеб будет разрушена, потому что она восстала против вас. Трепет, могила и веревка придут по тебе, народ иудейский в Иебе, ибо так говорит Господь!..
Ясный женский голос звал сквозь ночную тишину. Когда он замолчал, послышался шум множества испуганных бормотков, которые расползались всюду по улицам, как если бы Нил упругими водами своими захлестнул улицы. Визг женский, подобный граю цапель, срывался тут и там.
– Это еще кто? – спросил Иехил.
– Жена Махузии, – ответил Иедония, – воина, убитого жрецами Хнуба перед тем, как храм наш с землей сровнять. Она обезумела от горя, но народ видит в ней блаженную, или же пророчицу. – Он обратился к сыну: – Скорее, Махсея! Пошли же к ней Мибтахию, дочь свою, ибо она единственная, чей голос успокаивает эту женщину.
Сотник Махсея повернулся к лестнице, спрыгнул на несколько ступенек. Но старик последовал за ним.
– Подожди! – крикнул он ему вослед. – Объяви всему народу, что прибыл гонец из Иерусалима! Назови имя его и род. Скажи им, что он несет радостную весть из священного города; объяви им, что в эту ночь заканчивается всякая скорбь. Созови священников и всех воевод – да будет хвала Яхве, владыке небесных войск! – Закончив с этой напутственной речью, он обернулся к приезжему: – Вот-вот узришь ты, Иехил, сын Овадии, как веселится и ликует весь народ. Поведай Верховному Совету иерусалимскому, какое великое счастье принес ты в этот город!
Но посланник Иудеи явно был обеспокоен чем-то.
– Не знаю, Иедония, – начал он, – не знаю…
Но старик перебил его добродушным смехом.
– Полно, Иехил! – воскликнул он. – Я понимаю тебя – ты всего лишь гонец, хорошо исполнивший свою работу. Внимание толпы, верно, смущает тебя – что ж, потерпи! Ты для них не просто муж из Иерусалима – ты для них сам великий Сион сейчас! Прими же дары и почести, которые они несут тебе, ибо через тебя народ почитает землю отцов наших!
Иехил открыл было рот, но крики с улиц заглушили его голос. Они гремели прямо у дома Иедонии, распространялись по улицам, усиливались в переулках; чуть стихая, замирая, все равно впоследствии разражались в двух-трех местах разом, теперь еще неистовее и громче.
– Слышишь, Иехил? – спросил Иедония. – Теперь им известно, что ты здесь; известна и весть, которую ты принес! – Старик подошел вплотную к зубцу кровли, наклонился: – Ты ли это, Иосадак, сын Натана? Скажи народу, пусть собирается в месте, где стоял наш храм. Скажи, пусть подготовятся и ждут нас там – я скоро приду с человеком, которого послал к нам Иерусалим! Они все сегодня узрят его – мужа, принесшего нам спасение! – Отступив от зубца, Иедония вновь обратился к гонцу: – Увидишь, Иехил, как возрадуется наш народ! Не только лишь мы, иудеи, но и вавилоняне, финикийцы, сирийцы – все воины крепости, и жены их, и дети. Они верят, как и мы, что с храмом Яхве вся крепость в безопасности – ни один египтянин не сможет нанести ей ущерб, если воздвигнута на старом месте будет хоть бы и одна колонна, а при ней хоть один алтарь Ашеры…
Лик Иехила омрачился.
– Но Ашера… – начал он.
И вновь Иедония прервал его:
– Знаю, знаю! Не чтут более Ашеру в наши дни на святой земле. Все статуи и алтари во славу ее разбили в Иерусалимском храме двести лет назад, все каменные конусы и колья священны! Так же сожгли упряжь и колесницу, которую иудейские цари считали богом солнца и держали у входа в храм, так снесли жертвенники Ахаза на крышах и жертвенники Манассии во дворах. Далеко мы от Иерусалима, мы, иудеи Иеба; не верь, Иехил, что из-за этого мы меньше привязаны к Яхве. Мы хотим его веру пречистой, но потребуется какое-то время, чтобы древние обычаи отринуть нашему верующему народу. Не бойся того, что возведен храм будет в неподобающем качестве – уже не будет там Нехуштана, священного медного брачного змея, от поклонения коему Сион отвернулся. Мы-то знаем, как и вы, что крылатые змеи – это серафимы, стоящие стражей у трона Яхве…
Иехил покачал головой.
– Иедония, сын Гемарии, – сказал он серьезно, – тебе надобно выслушать меня. Стоит в Иерусалиме Великий Храм Яхве – и он один…
И снова перебил его старец:
– Молви нам слово твое, брат, стоя внизу, перед народом. Все хотят слышать тебя – от воевод до последних рабов. Сам Азарм, персидский сатрап, спрашивал о тебе. Побывал он здесь ныне вечером – стоял там, где стоишь ты сейчас. Знаешь, чем одарил он меня перед уходом, Иехил? Десятью каршами на строительство нашего храма! И еще двенадцатью – за божества наши: четыре за Яхве, четыре за Ханат, четыре за славную богиню Ашиму! – По-ребячески радуясь, Иедония схватил кошель и потряс им перед лицом гонца.
Иехил отступил от него на шаг и властно скрестил руки на груди. Он нахмурил брови и поджал губы, а затем промолвил на чистом иврите:
– Нет более богинь – ни Ашимы, ни Ханат.
Старец Иедония осекся.
– Но Ашима и Ханат… – начал он.
Но иудейский посланец сам перебил его на сей раз и повел долгую речь. Иедония покорно внимал ему, лишь временами покачивая головой. Первые слова он понял – почти что угадал. Но в том, о чем вестник говорил далее, он не улавливал и крупицы смысла; и как только тот прервался, старец улучил момент ввернуть:
– Почему ты говоришь со мной на иудейском? Наречие твое непонятно мне.
– Се язык отцов твоих, – ответил Иехил на арамейском.
Иедония развел руками:
– Мы не говорим на нем более, еще наши деды позабыли его. Арамейский – вот язык сего царства, ибо сам персидский царь и наместник его пишут на нем и говорят на нем. Как бы мы общались здесь с вавилонянами и финикийцами, с персами и сирийцами, с теми же египтянами, не будь арамейского?
– Мы – иудеи, – отрезал Иехил, – и в Иудее говорим на языке отцов.
Иедония покачал убеленной сединами головой.
– Да, то мне ведомо, – ответил он. – Мой сын о том предупреждал меня. Но там всяк понимает арамейский так же, как мы. Как понимаешь, уже ваши собственные дети говорят лишь на нем и не хотят более знать иудейского! К чему упорство? Арамейский – язык всех народов! Если вы отбрасываете Ашиму, Ашеру и Нехуштана как старых и неугодных, зачем цепляться за мертвый язык?
– Иедония, я пришел вовсе не для того, чтобы вести здесь с тобой языковой спор. Мы изволим говорить только на иудейском, потому что это язык Яхве. Лишь его мы признаем, а вовсе не идолов вроде Ханат и Ашимы!
Иедония посмотрел на него, прищурившись, снизу вверх. Затем он воскликнул:
– Повтори-ка, Иехил, где ты родился?
– В Вифании, – сказал гонец.
– Хм, хм. – Старик пощупал бороду. – Ты говоришь на иврите и хорошо знаешь, как это название переводится, так ведь? «Виф», или «бет» – это «храм», а «Ания» – это же наша Ханат! В честь нее твой город назван – в честь Ханат, супруги Яхве!
– Я не несу ответственности, – ответил Иехил, – за то, что происходило в древние времена. Но я повторяю тебе, Иедония, что мы, евреи сегодняшнего дня, больше не знаем богинь.
– Так ты отрекаешься от своей веры? – спросил старик.
Но Иехил ему не ответил.
– Я кое-что расскажу тебе, – продолжил Иедония. – Это случилось, когда мой дед был совсем мальчишкой, здесь, в этом городе. Он был тому случаю свидетелем, но забыл бы его, если бы о нем не ходила молва до сих пор – среди стариков, когда он был молод, и среди молоди, когда он сам постарел. Так вот, тогда пророк Иеремия бежал от вавилонского царя и явился с отрядом беглых иудеев в Египет. Прошел вверх по Нилу и посетил этот город, Иеб! Мы обогрели его и всех соратников, что были с ним, дали им кров и одежду, еду и питье. Но пророк Иеремия был не слишком-то благодарен нашему гостеприимству. Он предстал перед нашим храмом Яхве и громко закричал, чтобы весь народ собрался вместе. А потом он ругал евреев нашего города и угрожал им всеми наказаниями небес за то, что они приносили жертвы другим богам и богиням, кроме Яхве. Тогда все мужчины ответили Иеремии: «Мы не хотим повиноваться тебе! Мы хотим делать то, что мы делали всегда, и хотим принести благовония и возлияния Богине Небесной, как