каждый месяц, каждую неделю. И я не мог ничем помочь, ничем. Вот видите ли, потому-то я и собиратель: я не в состоянии больше видеть, как умирают мои дети. И как они умирали!
Тогда французы не заходили еще так глубоко в страну, как нынче. Крайняя стоянка находилась лишь в трех днях езды отсюда вверх по Красной реке. Но даже в Эдгархафене и в окрестностях стоянки были опасны. Дизентерия и тиф свирепствовали в здешних краях, и это я еще не говорю о тропической анемии. Вам знакома эта болезнь – известно, как мрут от нее. Появляется легкий, едва заметный жар, от которого пульс бьется чуть-чуть скорее обыкновенного, но этот жар не проходит ни днем ни ночью. Аппетит уходит, больной становится капризным. Хочется спать, спать, пока наконец не появится призрак смерти, и больной радуется этому, ибо надеется выспаться вволю. Те, кто умерли от анемии, остались в выигрыше в сравнении с погибшими иным образом. Конечно, нет никакого удовольствия умереть от отравленной стрелы, но тут, по крайней мере, смерть приходит быстро. Немногие умерли так – быть может, один из тысячи. Такой участи могли лишь позавидовать другие, кто живыми попались в руки желтым собакам. Был некий Карл Маттис, немецкий дезертир, кирасир, капрал первого батальона, красивый парень, который не знал страха. Когда стоянка Гамбетты была осаждена неприятелем, он взялся с двумя другими легионерами пробиться сквозь неприятеля и принести известия в Эдгархафен. Однако ночью их перехватили, одного убили. Маттису прострелили колено; тогда он послал своего товарища дольше, а сам боролся против взвода китайцев, в течение двух часов прикрывая бегство товарища. Наконец они поймали Маттиса, связали ему руки и ноги и привязали его к стволу дерева, там, на плоском берегу реки. Три дня он там лежал, пока наконец его съели крокодилы, медленно, кусок за куском; и все-таки эти страшные животные были милосерднее своих двуногих земляков. Год спустя желтые поймали Хендрика Ольденкотта из Маастрихта, здоровенного детину под два метра ростом, чья невероятная сила и погубила его: будучи пьяным, переломил шею родному брату, как тростинку. Легион мог спасти его от каторги, но не от тех судий, которых он здесь нашел. Там, в саду, мы нашли его еще живого; китайцы разрезали ему брюхо, ворох кишок бросили в бочку с крысами – да так и оставили. Пока крысы рвали и глодали подачку, Хендрик мог следить за этим своими глазами. Несчастный промучился еще в госпитале три недели, пока наконец не умер. Я могу припомнить еще с десяток подобных инцидентов. Здесь забываешь, как плакать, но если бы я пролил хоть две слезы за каждого, мог бы налить ими такую большую бочку, каких нет в моем погребе. А рассказ в шкатулке – это та последняя слеза, что переполнила даже такую бочку.
Старик придвинул к себе шкатулку и открыл ее. Он стал перебирать марки, вынул одну из них и протянул мне:
– Вот, посмотрите, это – главный герой рассказа.
На круглой перламутровой марке красовался портрет легионера в мундире. Полное лицо солдата имело заметное сходство с ликом Христа на крышке шкатулки. На оборотной стороне марки были выписаны те же инициалы, что и на дощечке над головой Распятого: K.V.K.S.II.C.L.E. Тут я сообразил, как это следует читать: «К. фон К., солдат второго класса иностранного легиона».
– Верно, – сказал старик. – Вот именно. Карл фон К… – Тут он осекся. – Нет, имени не скажу. Впрочем, если пожелаете, можете легко его найти в старых реестрах мореходов. Он был морским кадетом, прежде чем приехал сюда – пришлось бросить службу и покинуть отечество. Ах, этот морской кадет обладал золотыми сердцем и характером! «Морским кадетом» его продолжали называть все – и товарищи, и начальство. Это был отчаянный юноша, который знал, что жизнь его погублена, и который из дней своих делал спорт, ставя их на карту снова и снова. В Алжире он один защищал целый форт; когда все начальники пали, он взял на себя командование десятью легионерами и двумя дюжинами солдат и вел оборону в продолжение нескольких недель, пока не пришло подкрепление. Тогда он в первый раз получил нашивки; три раза он получал их и вскоре после этого вновь терял. Вот это-то и скверно в легионе: сегодня сержант, завтра опять солдат. Пока эти люди в походе, дело идет хорошо, но неограниченная свобода не переносит городского воздуха, эти люди сейчас же затевают какую-нибудь нехорошую историю. Морской кадет отличился еще тем, что он бросился за генералом Барри в Красное море, когда тот нечаянно упал с мостков. Под ликующие крики экипажа он вытащил его из воды, не обращая внимания на громадных акул… Его недостатки? Он пил, как и все легионеры. И, как все они, волочился за бабами и иногда забывал попросить для этого разрешения… А кроме того, ну, да, он третировал туземцев гораздо более жестко, чем это было необходимо. Но вообще это был молодец, для которого не было яблока, висящего слишком высоко. И он был очень способный; через каких-нибудь два месяца он лучше говорил на тарабарском языке желтых разбойников, чем я, просидевший бесконечное число лет в своем бунгало. И манеры, которым он выучился у себя в детстве, он не забыл даже в легионе. Его товарищи находили, что я в нем души не чаю. Этого не было, но он мне нравился, и он был мне ближе, чем все другие. В Эдгархафене он прожил целый год и часто приходил ко мне; он опорожнил много бочек в моем погребе. Он не говорил «благодарю» после четвертого стакана, как делаете это вы. Да пейте же. Бана, налей!
Потом кадет отправился в форт Вальми, который был тогда самой дальней нашей стоянкой. Туда надо плыть четыре дня в джонке, по бесконечным извилинам Красной реки. Но если провести прямую линию по воздуху, это вовсе не так далеко, на моей австрийской кобыле я проделал бы этот путь в восемнадцать часов. Он стал редко приезжать ко мне, но я сам иногда ездил туда, тем более что у меня был еще один друг, которого я навещал. Это был Хонг-Док, который сделал эту шкатулку. Вы улыбаетесь? Китаец – мой друг? А между тем так оно и было. Поверьте, и здесь можно найти людей, которые ничем не отличаются от нас самих; конечно, их немного, но Хонг-Док был одним из них. Быть может, еще лучше нас. Форт Вальми – да, мы как-нибудь туда съездим, там нет больше легионеров, теперь там моряки. Это старинный, невероятно грязный народ, над ним царит французская крепость на горе, на берегу реки. Узкие улицы в глубокой грязи, жалкие домишки – таков этот город в настоящее время. Раньше, пару веков тому назад, это был, вероятно, большой красивый город, пока с севера не пришли китайцы и не разрушили его – о, эти проклятые китайцы, столько хлопот с ними! Руины вокруг города в шесть раз больше его самого; для желающих строить материалу там в настоящее время сколько угодно, и он очень дешевый. Среди этих ужасных развалин стояло на самом берегу реки большое старое строение, чуть не дворец: дом Хонг-Дока. Он стоял там еще с незапамятных времен; вероятно, китайцы пощадили его в силу какого-нибудь религиозного страха. Там жили цари этой страны, предки Хонг-Дока. У него были сотни предков и еще сотни – гораздо больше всех владетельных домов Европы вместе взятых, и все-таки он знал их всех. Знал их имена, знал, чем они занимались. Это были князья и цари, но что касается Хонг-Дока, то он был резчиком по дереву, как его отец, его дед и его прадед. Дело вот в чем: хотя китайцы и пощадили его дом, они отняли все остальное, и бывшие владыки стали так же бедны, как их самые жалкие подданные. И вот старый дом стоял запущенным среди больших кустов с алыми цветами, пока не приобрел нового блеска, когда в страну пришли французы. Отец Хонг-Дока не забыл истории своей страны, как забыли ее те, кто должны были бы быть его подданными. И вот, когда белые овладели страной, он первый приветствовал их на берегу Красной Реки; оказал французам неоценимые услуги, и в благодарность за это ему дали землю и скот, назначили известное жалованье и сделали кем-то вроде губернатора этого края. Это было последним маленьким лучом счастья, упавшим на старый дом – теперь он представляет собой груду развалин, как и все, что окружает его. Легионеры разгромили его и не оставили камня на камне; это было их местью за морского кадета, так как убийца его бежал. Хонг-Док, мой хороший друг, и был его убийцей. Вот его портрет.
Старик протянул мне еще одну марку. На одной стороне марки латинскими буквами было написано имя Хонг-Дока, а на другой – портрет знатного китайца в местном народном костюме. Он был сделан поверхностно, небрежно, гораздо хуже остальных изображений на марках. Эдгар Видерхольд прочел на моем лице удивление.
– Да, эта марка расписана небрежно – одна-единственная из всех. Странно, как будто Хонг-Док не хотел уделить своей собственной персоне хоть сколько-нибудь внимания. Но зато посмотрите этот маленький шедевр. – Он поддел ногтем указательного пальца другую марку.
На ней была нарисована юная девушка, которая могла показаться и нам, европейцам, прекрасной; она стояла у большого куста и в левой руке держала маленький веер. Это было настоящее произведение искусства, доведенное до совершенства. На оборотной стороне марки было имя этой женщины: От-Шэн.
– Это третье действующее лицо драмы в форте Вальми, – продолжал старик, – а вот несколько второстепенных действующих лиц, статистов.
Он придвинул ко мне дюжины две марок, на обеих сторонах их были нарисованы большие крокодилы во всевозможных положениях: одни плыли по реке, другие спали на берегу, иные широко разевали свою пасть, другие били хвостом или высоко поднимались на передних лапах. Некоторые из них были стилизованы, но по большей части они были изображены очень реально и просто; во всех изображениях была видна необыкновенная наблюдательность художника. Старик вынул еще несколько марок и протянул их мне.
– Вот место действия, – сказал он.
На одной я увидел большой каменный дом – очевидно, дом художника; на других были изображены комнаты и отдельные места сада. На последней был вид на Светлый поток и на Красную реку. Один из видов был тот, что открывается с веранды Видерхольда. Каждая из перламутровых пластинок вызывала мой искренний восторг, и я невольно встал на сторону художника – против морского кадета. Я протянул было руку, чтобы взять еще несколько марок.