— Я вижу тебя, Эолле, — сказал фантом.
— Хорошо, Маргон… Для чего тебе был нужен Глаз? Зачем тебе жизнь этого смертного?
— Это моё дело… — помедлив, откликнулся фантом.
Лицо карлика, и без того тёмное, почернело.
— Не забывай, с кем говоришь! — понизив голос до рокочущего хрипа, произнёс он. — Тебе многое открыто и многое подвластно, но и ты всего лишь смертный, Маргон. Как он, и как все в этом мире… Оставь человека в покое. Он нужен мне.
На этот раз пауза была ещё дольше.
— Он мешает мне, — ответил фантом.
— А ты мешаешь мне, — отозвался карлик. — Если ты не знал об этом, я предупреждаю тебя, и больше предупреждений не будет. Оставь смертного. И забудь про Кость Войны.
Фантом безмолвствовал долго, очень долго.
— Что ты задумал, Эолле? — спросил наконец он. — Кость Войны… Так вот зачем тебе нужен был Глаз?
Карлик неожиданно хихикнул:
— Тьма наступает, Маргон. Разве не чувствуешь? Тьма наступает, и ты ничего не можешь с этим поделать. Или ты желаешь сопротивляться Тьме?
— Я не желаю сопротивляться Тьме, — сказал фантом.
— Тогда отойди в сторону. И проживи остаток жизни так долго, как позволит тебе Тьма. Ты понимаешь меня, Маргон?
— Я понимаю тебя, Эолле.
Фантом задрожал, рассеиваясь тонкими паутинными нитями. Когда он исчез, чернота поползла с лица карлика на красную шутовскую одежду — очень скоро Эолле стал чернильным пятном, и это пятно впитала в себя тень в углу.
Воздух в комнате снова пришёл в движение.
Сет очнулся на полу, весь мокрый от холодного пота. Пол был усеян хлопьями чёрного пепла, ломкими, словно прошлогодняя листва. Пачкаясь, Сет пополз к столу. Упёршись лбом в ножку стола, он всхлипнул:
— Что это было?..
Что это было? Кто скажет ему? Было, и нет. И хорошо, что нет… И не надо об этом больше вспоминать…
Трясущиеся ноги с трудом подчинялись Сету. Он поднялся, помогая себе руками, и вдруг ахнул, увидев на столе стройные высокие башенки из шестиугольных золотых монет. Башенок было тринадцать, а монет в каждой — шестижды по шесть. Сет утёр лицо подолом хламиды. И тогда с необыкновенной ясностью в его сознании отпечаталось то, что ему нужно сделать.
— Как будет угодно, — зашептал Сет, неизвестно к кому обращаясь, — как вам будет угодно, господин…
Берт, наклонившись в седле, ещё раз постучал кулаком в массивную, обитую железом дверь. Никто ему не ответил. Башня мага и многознатца Маргона безмолвствовала.
— Нехорошо… — тонко пропел Самуэль, выглядывая из-за густой гривы своего коня. — Очень нехорошо… Куда подевался Маргон? Он же говорил вам, хозяин, чтобы вы посетили его, он обещал вам денег на расходы… Это что же получается, Маргон больше не нуждается в наших услугах?
— Не знаю я, что это получается, — промычал Берт. — Его великомудрие изволило отвалить, не известив.
— Мы не едем в Турию, хозяин?
— Как это не едем? — удивился Берт. — Едем, конечно. Поприжаться придётся в дороге, но… ничего, переживём. Если Маргон решил, что ему Кость Войны без надобности, так на такую вещь всегда покупатель найдётся. Верно?
Самуэль пожал плечами.
— Верно, — за него ответил Берт и поправил шляпу.
Часть втораяСМЕРТЬ-ОГОНЬ
ГЛАВА 1
Снежная безветренная тишина лежала на горной тропе. Путники медленно продвигались вперёд и вверх, и цоканье копыт их коней тонуло в глубоком снегу. Белые хлопья падали так густо, что на несколько шагов не было видно ничего, и только когда внезапно налетавший порыв ветра сдёргивал снежную пелену, вокруг вставали округлые голубые вершины Туринских гор.
Взметнувшийся откуда-то свист пронзил вечную тишину и долго дрожал, тая в сумрачном, низком небе.
— Наконец-то, — проговорил Берт. Голос его прозвучал сырым хрипом — слово, которое он произнёс, было первым за весь этот долгий день.
Самуэль пошевелился в седле, рыхлые снежные пласты сползли с его плеч.
— Что, хозяин?
— Хоть что-то, — весело отозвался Берт. — Слышал? Где-то есть люди.
— А мне этот свист не понравился, хозяин.
— Свист как свист, — сказал Берт и тут же почувствовал лёгкое ледяное прикосновение к затылку. — Вообще-то, — добавил он, — будь наготове на всякий случай.
— Паучье жало? — осведомился Самуэль. — Или адские искры?
— Мм… больше ничего нет?
— Чёртов палец. Но эта штука очень опасная…
Самуэль вынул продолговатый тёмный предмет величиною в палец, на ладони осторожно поднёс его ближе к Берту:
— Устройство довольно примитивное. Кусок плотной ткани, несколько мощных пружин… и заряд отравленных игл. Снаряд нужно бросить так, чтобы он ударился о какую-либо твёрдую поверхность, тогда сработают пружины, мгновенно разбросав сотни игл. Яд действует мгновенно — это тот самый яд, которым вы убили тварь у входа в Последний Приют Дикого Барона. В общем, чёртов палец уничтожает всё живое шагов на десять вокруг… О прицельной стрельбе, конечно, и речи не идёт.
— Выброси, — посоветовал Берт. — Э-э, то есть не сейчас. А потом. И не выброси, а похорони где-нибудь в безлюдном месте. Неужели ты не в состоянии придумать что-нибудь менее страшное, а?
— Плач русалки, — Самуэль опустил руку в один из многочисленных карманов и вытащил кожаную грушу со вставленной длинной трубкой.
— Что ещё за плач? — подозрительно спросил Берт. — Эта штука уже опробована?
— Нет, — смутился Самуэль, — я её недавно смастерил. Да вы не беспокойтесь, хозяин. Вещь безотказная и в работе совершенно безопасная.
— Ну-ну… Смотри у меня…
Сам же Берт вынул из ножен меч и положил его поперёк седла. Путники двинулись дальше. Скоро тропа сузилась, по обе стороны её выросли высокие скальные стены, и снежный покров стал много ниже. Кони пошли быстрее. И Самуэль нисколько не удивился, когда Берт тихонько сказал ему:
— Вот сейчас…
На тропу ступили трое мужчин, одетых в меховые куртки и высокие сапоги с пушистыми отворотами. У каждого поверх куртки имелся расшитый золотыми и серебряными нитями плащ — мужчин вполне можно было принять за отбившихся от каравана купцов, если бы не короткие широкие мечи, висящие на поясных ремнях и не корявые шрамы на зверских физиономиях.
— Приятного путешествия добрым господам, — очень доброжелательно поздоровался самый высокий — с чёрной повязкой, скрывающей вытекший глаз.
— И вам того же, — кивнул Берт и демонстративно взялся за повод. Но мужчины не посторонились. — Ну чего вам ещё надо? — прикрикнул он.
Одноглазый хмыкнул. Его товарищ — с красным платком, повязанным на голове вместо шапки, — приблизившись, уже по-хозяйски похлопывал коней по мордам и приглядывался к дорожным сумкам, притороченным к сёдлам. Третий отступил по тропе назад и молча достал из-под плаща арбалет.
— Что нам нужно? — повторил вопрос одноглазый и принялся перечислять, загибая пальцы. — Кони, золото и оружие. Немного, правда? Провизию и одежду мы вам оставим, мы ж не изверги какие. Заплатите и того… идите себе дальше.
— Заплатить за что? — поинтересовался Берт.
— За проход, конечно, — объяснил одноглазый. — Дорога здесь одна, стороной нас не обойдёшь. Ежели платить неохота, мы не неволим. Поворачивайте, откуда пришли.
— Интересно, — проговорил Берт, — с какой стати кто-то ещё, кроме государя Императора, взимает налоги с дорог Метрополии?
Одноглазый вздохнул. Видимо, ему приходилось по нескольку раз в день объяснять одно и то же, и это ему давно надоело.
— Император далеко, — сказал одноглазый, — а мы — тутошние. Мы — люди Рыжей Бестии, слыхал?
— Не приходилось.
— Ещё услышишь, — пообещал одноглазый. — Глянь-ка…
Он достал из-за пазухи две деревянные дощечки на бечёвках. Понюхал дощечки и сладко сморщился:
— Сандал! Такого здесь днём с огнём не сыщешь. Так что подделать не того… не получится. Нате-ка, господа, на гайтан повесьте, и ни одна собака вас больше не тронет. А как с наших гор спускаться будете, вас ребята встретят, им дощечки и отдадите… Ну чего ждёте, господа? Слазьте с коняшек и карманы того… выворачивайте. А Цыпа пока в ваших сумках пошебуршится… Давай, Цыпа, господа согласны платить, — ласково пригласил одноглазый.
Разбойник, носящий странное прозвище Цыпа, глупо гыгыкнул и, поправив красный платок на голове, решительно взялся за сумку, притороченную к седлу коня Берта. Берт двинул его рукоятью меча по голове. Цыпа с воем рухнул в снег, а конь Ловца, испугавшись, с громким ржанием взвился на дыбы. Одноглазый попятился, ища ладонью рукоять меча — он явно не ожидал сопротивления, зато арбалетчик с готовностью пустил в Берта стрелу, угодившую в конское брюхо.
Задние ноги коня Берта подкосились, и он повалился вместе с всадником.
В последний момент Берту удалось выскочить из седла, избежав опасности быть придавленным конской тушей. Крепко держа меч, он перекатился через голову и вскочил на ноги. Арбалетчик вкладывал новую стрелу, а Самуэль ловил прыгающими руками кожаную грушу. Одноглазый, придя в себя, обнажил меч — и с рыком кинулся в бой. Самуэль взвизгнул и сдавил грушу в ладонях, впопыхах не заметив, что трубка направлена в лицо ему самому, а не противнику. Облако едкой пыли вырвалось из трубки. Самуэль, завопив, схватился за лицо, засучил ногами и свалился с коня. Это падение спасло ему жизнь. Одноглазый рубанул сплеча, но удар клинка пришёлся по конской шее, почти её перерубив. Разбойник выдернул меч из тела забившегося в агонии животного, шагнул к Самуэлю, но тут подоспел Берт.
Ударом ноги сшибив поднимавшегося Цыпу, Ловец набросился на одноглазого, тесня его назад, к арбалетчику, чтобы тот, уже зарядивший своё оружие, не мог как следует прицелиться.
Самуэль тонко кричал, барахтаясь в снегу. Никакой помощи от него ждать не приходилось, и Берт оказался в затруднительном положении. Одноглазый, отразив первую бешеную атаку Ловца, дрался теперь осмотрительно, не нападал, лишь защищался — выигрывал время для того, чтобы Цыпа успел подняться, и арбалетчик имел возможность отбежать подальше и выбрать удобную для стрельбы позицию.