Старик снова замычал, стуча своей клюкой о дынеобразный валун. Воткнул клюку в снег, обе руки сложил ладонями и сунул под щёку.
— Привал здесь сделать? — угадал Сет.
Старик закивал.
— Будь по-твоему…
Через пять минут рассёдланные мохноногие лошадки совали морды в торбы с овсом. Северяне разгребали снег, привычно готовя себе лежбища на ночь, доставали из дорожных сумок подмёрзшее свиное сало и твёрдые, как камень, пшеничные лепёшки. Специально для господина развели небольшой костёр из вязанки хвороста, которую вёз один из волов, поставили на огонь котелок с бодрящим травяным отваром… Когда воины один за другим начали похрапывать под своими снежными покрывалами, караульный, выставленный на тропе, вдруг заухал пещерным филином.
Это означало: кто-то идёт.
Гонга полз по снежной тропе, пачкая снег чёрной копотью и красной кровью. В голове его, раскалывающейся от боли, как светлячок в болотной мгле, мерцала единственная связная мысль: во что бы то ни стало надо добраться туда, где перевяжут его раны и положат ближе к огню, чтобы хоть немного отпугнуть злобных морозных духов, которые царствуют в этих землях. Гонга не чувствовал тоски по своим погибшим собратьям — все они были воинами и все когда-нибудь должны были найти смерть в бою. Не испытывал он и стыда за то, что остался жив. Он бился до последнего, и, если духи предков решили сохранить его — значит, на это есть свои причины.
Гонга опустился в снег, с жадностью захватил ртом тающий комок. Проглотил его, обдавши холодом внутренности, и долго кашлял. Когда привязчивый запах гари ушёл из горла и ноздрей, он вдруг почувствовал аромат травяного отвара, душок лошадиного пота… «Ползти осталось недолго» — так подумал он, но тут же притушил радость. Это в его родных степях отчётливый запах указывал на близкое стойбище, а здесь, где только покрытые снегом ледяные камни, которые ничем не пахнут, — запахи должны разноситься на гораздо большее расстояние. Неизвестно, сколько ему ещё ползти и хватит ли сил доползти вообще.
Впрочем, в благополучном исходе сомневаться не стоило. Духи предков с ним. Духи предков приняли облик громадного орла с чёрным клювом, бело-голубыми крыльями и серебряными колокольчиками на лапах. Орёл, внезапно соткавшись из пустоты чёрного неба, ринулся вниз, в бушующее пламя пожара, и вытащил Гонга из когтей смерти. Пронёс его над острыми скальными пиками, снизился и швырнул в глубокий сугроб.
Немного передохнув, Гонга продолжил путь. Уже смертная пелена застилала ему глаза, когда он услышал птичье уханье и несколько рук бережно подхватили его. Потом сознание степного воина стало прерываться. Он видел себя лежащим у костра, ощущал острую боль и, сознавая, что это раны его смазывают исцеляющими мазями, лишь скрипел зубами, сдерживая крик. Потом следовал большой провал, потом небо из чёрного стало голубым, и перед Гонга появился господин. Господин гневался. Он кричал, топал ногами так, что с его плеч слетала тяжёлая шуба, размахивал тонкими бледными руками. Гонга с трудом понимал его. Вроде бы господин был недоволен тем, что Гонга не принёс медальон, тот самый о котором говорилось ему: медальон, где медный змей обвивает солнечный круг. Потом господин вдруг перестал кричать, наклонился над Гонга и полой шубы тщательно вытер его обожжённое, покрытое копотью лицо. И почему-то радостно засмеялся. Последнее, что помнил Гонга, — это как его прислонили спиной к валуну, с боков припёрли камнями поменьше, чтобы он не падал. Господин сидел перед ним и, то и дело поглядывая на лицо Гонга, быстро-быстро водил грифелем по куску бумаги. Гонга чувствовал озноб, истому в мышцах и смертную усталость. Ему хотелось сказать, что раны его ещё болят, что надо бы сменить повязки и — самое главное — дать ему напиться. Он очень хотел пить. Губы пересохли, из горла вырывалось только слабое шипение… Потом зрение стало мутиться, и уже было непонятно, что Гонга видит на самом деле, а что ему чудится. Громадный орёл с бело-голубыми крыльями закружился над его головой. Гонга мысленно взмолился духам предков — не оставлять его, но орёл, позвенев серебряными колокольчиками, взмыл в воздух и исчез. Тогда Гонга уронил голову на грудь и больше ничего не видел и не слышал.
Северяне седлали коней. Глухой проводник сидел на камне лицом к заходящему солнцу, опустив подбородок на кривую верхушку клюки.
Сет ещё раз сверил рисунок на бумаге с отпечатком на лбу мертвеца. Вроде бы всё точно. Вспухшие сине-багровые линии на коже мёртвого степного дьявола сливались в довольно чёткое изображение: змей обвивает солнечный круг. Сет перевёл взгляд на бумагу. Точно. Линия в линию, завиток в завиток. Самым сложным было — сохранить пропорции, но Сет и с этим справился. Теперь ему не нужен медальон. По этому рисунку любой кузнец скуёт копию медальона за пару минут. Сет бережно спрятал рисунок за пазуху и окликнул Ургольда. Наёмник с поклоном сообщил, что люди выдвигаться готовы. Сет кивнул и отправился за ближайший валун, развязывая на ходу шнурки на шубе. «Альберт Гендер, — снова ударила его по вискам неотвязная мысль. — Прежде чем отправиться в путь, мы обыщем всю Турию, облазим эти чёртовы горы и найдём проклятого Ловца. Больше так продолжаться не может. Как ему удаётся идти на шаг впереди меня? Медальон сейчас наверняка у него, Альберт Гендер Ловец Теней из Карвада снова сумел выжить, я это чувствую. Первым делом нужно покончить с ним, а уж потом…»
Позади Сет услышал хруст снега под чьими-то ногами. Он раздражённо обернулся, готовый указать тупоумному неотёсанному северянину, которому вздумалось идти за ним, на его бестактность. Но за спиной Сет увидел немого старика.
— Ты! — прикрикнул Сет. — Уходи! Давай! Назад иди! Сейчас выдвигаемся!
Бестолковый проводник, никак не отреагировав, продолжал идти. Лицо его было неподвижно, кустистые брови, до предела поднятые над круглыми глазами, дрожали на лбу.
«Пьяный он, что ли? — подумал Сет. — И когда успел… Я же предупреждал, чтобы в походе…»
Тихий звон прервал его мысли. Задрав голову, Сет увидел огромного орла с бело-голубым опереньем. Серебряные колокольчики на чёрных когтистых лапах тихонько звякнули, когда птица опустилась на скальный уступ.
Сет поёжился, спрятав руки под шубу. Проводник споткнулся, но не упал. Остановился, покачиваясь всем телом, словно деревянная кукла от несильного толчка.
— Не надо терять время, — сказал немой старик. — Времени мало, Сет.
Орёл на уступе шевельнулся, позвенев колокольчиками.
— Тьма наступает, Сет, — говорил старик, голосом стылым и вялым, как трепыханье волос на голове утопленника. — Не трать время на поиски Ловца. Я сам разберусь с ним. Торопись, Сет. Помни, твой путь лежит на Юг, в земли, известные под названием Пустыни Древних Царств. Поспеши, Сет… Тьма наступает.
Отрывисто гаркнув, орёл сорвался с уступа и взмыл в небо. Немой старик вздрогнул, словно от звонкой оплеухи, прижал ладони к распяленному рту и испуганно замычал. Он мычал всё громче и громче, он повалился в снег, не переставая мычать. Сет, дрожащими пальцами скручивая шнурки на шубе, побежал обратно, совсем забыв о желании, погнавшем его за валун.
— Возвращаемся, — выдохнул он, приблизившись к Ургольду. — Понял? Идём обратно!
На татуированном лице северянина не отразилось ничего.
— Как вам будет угодно, — сказал он и поклонился.
ГЛАВА 3
Во всей Метрополии не было города, хотя бы вполовину такого грязного и шумного, как приграничный Руим. Город, где пересекались торговые пути со всех четырёх сторон света, походил на огромный базар. Впрочем, и на самом деле значительную часть города занимал базар: пёстрые торговые палатки, яркие, словно болотные цветы, покрывали землю, среди палаток тёмными кочками тут и там поднимались деревянные здания постоялых дворов и трактиров. Разноязыкий гомон кипел в раскалённом воздухе Руима. Тут можно было найти всё, что угодно: пышнотелых светловолосых рабынь с равнинных краёв северо-востока; огранённые камни, прозрачные, словно вода, и сверкающие, словно солнце, добытые в копях далёкого континента, населённого кровожадными дикими племенами, чья кожа фиолетово-чёрная, как хороший уголь; выкованные восточными мастерами клинки, такие тонкие, что их совсем не видно, если повернуть к глазам лезвием, и невероятно прочные оттого, что их закаляли в человеческой крови… Ткани удивительной паутинной лёгкости — парус, сшитый из этой ткани, помещался в сжатой горсти… Массивные серебряные украшения, извлечённые из ледяных могильников Северной Пустоши, — считалось, что эти украшения приносят владельцу удачу и богатство… Благоухающие пряности, табак всех сортов крепости, вино, оружие, доспехи… — словом, всё, что было ценного на этом свете, предприимчивыми купцами свозилось в Руим на продажу или обмен. Тут можно было встретить низкорослых и вёртких, как змеи, жителей Драконьих Островов; громадных неповоротливых северян, в раннем детстве вместо материнской груди сосавших кусок сырого тюленьего сала и с отрочества татуировавших себе лица; сухопарых и надменных обитателей западных княжеств Метрополии, торгующих хитрыми механизмами, двигающимися и работающими сами по себе, без малейшей капли колдовства; бродячих магов, промышлявших фокусами; угрюмых темнолицых колдунов с Юга, умеющих оживлять мёртвых; и даже обитателей дремучих северных лесов — звероподобных и могучих людей, которые, как говорили, могут полнолунными ночами и впрямь оборачиваться волками или медведями…
Не было во всей Метрополии города, хотя бы вполовину такого весёлого, как Руим. Ярмарка на Праздничной Площади гремела круглые сутки. Карнавалы, стреляя шутихами в дымное небо, катились по широким центральным улицам каждую неделю. С тех пор как скончался старик герцог, без малого уж шесть лет от заката и до рассвета окна герцогского дворца пылали разноцветными огнями — герцогиня Тамара никогда не уставала от балов. А чего бы ей и не праздновать? Был жив герцог, она из монастырей не вылезала — папаша, сам боголюбием не отличавшийся, желал, чтобы дочка его г