Ургольда передёрнуло. Вот уж развалины… Ненормальные какие-то развалины. Казалось бы: нагромождения древних камней, истёртых шершавыми языками ветра — и ничего больше, но почему-то всё здесь виделось другим, искажённым, будто смотришь сквозь мутно-прозрачное стрекозиное крыло. И эта ночная темнота… Липкая, как смола, — чудилось, поведи пальцами перед лицом, сожми кулак посильнее, и потекут по ладони клейкие, отвратительно-тёплые, зловонные струйки сгущённого мрака…
Помявшись на пороге, Ургольд повернул прочь от ворот. Ну его, этот дворец. Сюда и днём-то заходить — дрожь проберёт до костей, а уж ночью… Провались он в пасть бегемоту, проклятый этот дворец… Никто сюда и не суётся, кроме, конечно, господина. Задача дозорного какая? Бродить вкруг лагеря и высматривать, не подкрадываются ли недруги. А недругов в Пустыне Древних Царств оказалось достаточно, да ещё таких, каких Ургольду в жизни не приходилось видеть. Замотанные до самых зыркалок в тряпьё визжащие оглоеды на уродливых лохматых горбатых тварях. Ургольд по сей день с замиранием сердца вспоминает высадку на эти проклятые земли…
Выгрузились, построил он своих ребят в затылок друг другу и двинули вперёд по пустынной каменистой равнине. Сзади горластой толпой валят оборванные головорезы, которых господин за каким-то чёртом понабрал в грязном и шумном Руиме, а сам господин на мохноухом ослике трусит рядышком с ним, с Ургольдом. Шли весь день, а как закатилось за горизонт солнце (здесь и солнце-то не такое, как везде, — раздутый красный шар, полыхающий по краям, того и гляди лопнет, извергнув на землю струи раскалённой лавы), как село солнце, каменная пустыня словно ожила.
Сразу со всех сторон загрохотали копыта, и — только Ургольд успел стянуть кольцо своих ребят вокруг господина — сзади лавиной обрушилась орда горбатых тварей, а на каждой твари, улюлюкая и визжа, подпрыгивали страшные, словно ожившие мумии, воины. Толпу испуганно вопящих головорезов как гребёнкой прочесали. Ургольд смотрел и ничего не понимал: мумии на горбатых тварях мчались сквозь толпу, а оборванцы по двое и по трое вдруг взлетали в воздух и шлёпались обратно на камни уже бездыханными. Прокатилась лавина и сгинула во тьме. Едва перевёл дух Ургольд, как ещё один удар обрушился уже прямиком на него самого и на его ребят. Ургольд первым углядел в руках нападавших пики на длинных и тонких древках и заорал ребятам: «Сомкнуть щиты!» Громольд, самый молодой из северян, замешкался, снимая со спины тяжёлый четырёхугольный щит — и тут же взлетел, воздетый на пику, перевернулся вверх тормашками и мешком рухнул наземь. И больше не двигался. Но другие девять успели вовремя. На этот раз орда нападавших лишь скользнула по укрытым щитами воинам, скользнула, словно волна по черепашьему панцирю, и отхлынула в сторону, чтобы снова пропасть в ночной темноте.
Ургольду уж подумалось тогда: не пережить им эту ночь. Господин, спрятавшийся под брюхом своего ослика, трясся и громко взывал к какому-то — то ли духу — хранителю своему, то ли богу… «Эолле! Эолле!» — плача вопил господин. Ребята-северяне угрюмо молчали, не опуская щитов. А руимская шпана горлопанила и бестолково металась из стороны в сторону.
— Срываться надо с места! — втолковывал тогда Ургольд господину. — Одно спасение — найти укрытие какое-нибудь, а то до утра нас всех растопчут!
Но господин, не слушая, продолжал заклинать своего Эолле… И Ургольд понял, что распоряжаться придётся ему самому.
— Встать! — скомандовал он своим. — Щиты на левую руку, мечи не убирать! Вперёд! Бегом!
Ребята послушно побежали, звякая кольчугами, бряцая нижними краями щитов по бронзовым наголенникам. Господина Ургольд самолично взвалил на ослика, а ослика взял в повод. Портовые головорезы беспорядочной толпой ринулись следом — куда ж им деваться!
Так и бежали, обливаясь потом, выбиваясь из сил, пока круглая луна (ох и страшная тут луна! Большая и сине-белая, как безглазая рожа мертвеца!), не выкатилась из прорехи тёмного неба и не осветила уродливо громоздящиеся впереди развалины. За это время пустынные воины предприняли ещё две молниеносных атаки. Северяне, укрывшись за щитами, уцелели все до единого, а вот руимским оборванцам досталось здорово: кого не проткнули пиками — тех растоптали копытами горбатых тварей. Раненых не подбирали, нельзя было терять время, и стоны обречённых неслись вдогонку отряду, словно косматые, неопрятные вороны…
Как ввалились за искорёженные, точно обгрызенные сверху, стены разрушенной древней крепости, Ургольд уже помнил плохо. Ему, кроме снаряжения, приходилось тащить перепуганного, упиравшегося осла, да и господин, потерявший разум от страха, всё норовил сползти с тряпичного седла и спрятаться под ослиным брюхом… Дрянная оказалась крепость! Время от неё и камня на камне не оставило. Стены дырявые, что твоя сетка, из четырёх башен обрушены три, от четвёртой остался только фундамент да кладка в человеческий рост вышиной, а всё, что внутри крепости… груды камней — и только. Без страха ждал Ургольд очередного нападения. Вот-вот загрохочут вдали копыта жутких лохматых тварей, и в ненадёжное это укрытие ворвётся орда ночных убийц. Тогда будет уже не до страха. Подороже продать свою жизнь и сделать так, чтобы господин прожил дольше всех остальных, — вот как велит поступать в подобных случаях неписаный кодекс чести наёмника из Северной Пустоши.
Но нападений больше не было. До самого утра они тряслись — кто от холода, кто от страха — скрючившись под тёмными камнями. Изредка где-то вдали простучат копыта, и стук погаснет под случайным порывом ночного ветра… Так было несколько раз. Не могли не заметить недруги, куда скрылся от них отряд, но почему-то к развалинам не приблизились. Будто боялись чего-то…
А наутро очухавшийся господин уже бодро раздавал направо и налево приказы. Словно и не он всего несколько часов назад скулил под ослиным хвостом. Мол, костры развести, дозорных выставить, отрядить десяток человек, чтобы те с трупов оружие да сумки с припасами поснимали и раненых подобрали, если кто, конечно, выжил. Красное солнце освещало пустую, ощетиненную камнями, безлюдную равнину. Куда делись ночные воины? Точно они были частью мрака и бесследно растворились с рассветом.
Обирать мёртвых отправились, конечно, портовые оборванцы, которых от прежних шести десятков осталось только три дюжины. Всей гурьбой и повалили. Ургольд лишь строго-настрого наказал: Громольда принести на его же щите, и боже упаси, хоть ремённую пряжку с его тела срезать!
Оборванцы вернулись неожиданно скоро, подавленные и непривычно молчаливые. Нет трупов, сказали они. Нет. Ни одного. Побуревшая кровь на камнях, кое-где оружие валяется, лохмотья кой-какие, а трупов нет. И ещё одну жуткую весть принесли руимцы: в своих поисках набрели они на брошенное становище, где в чёрной золе давнего костра обнаружили обглоданные кости. Видимо-невидимо костей, гора целая. И все кости — человечьи. Вот что, значит, ночные воины делали-то… Не чужаков от своих земель отваживали, а охотились они. Дичь били. После такого никому и кусок в горло не полез. Так, без завтрака, и двинулись дальше. Как завечерело, отыскали развалины какого-то городишки, заночевали там. И снова, — как и в прошлую ночь, — стучали копыта горбатых тварей и далеко и неподалёку, раздавались страшные визг и улюлюканье, но к развалинам людоеды не смели приблизиться…
А на следующий день добрели до этого вот пустого дворца, будь он трижды проклят. Купола его башен, изъеденные временем, словно проказой, виднелись издалека, последние сотни шагов шли уже по полной темноте, и ночные убийцы настигли отряд почти у самых дворцовых стен. Лишь троих успели пронзить они своими пиками, и тела всех троих Ургольд со своими ребятами сумели отбить и внести за стены. Ещё трое убитых: один северянин, Бродольд, и два руимских головореза. Для тела Бродольда, как и полагается, соорудили невысокий навес, где он должен будет пролежать два дня и две ночи, с тем, чтобы на третье утро, с первыми лучами солнца поджечь навес — тогда дух воина чёрный дым унесёт в небеса — а тела головорезов закопали под стенами. Северяне и закапывали. Руимцам на своих было плевать, да и Ургольду, впрочем, тоже, но не выкидывать же трупы в каменную пустыню на съедение ночным человекоподобным чудовищам. Не годится это…
Утром господин ушёл во дворец — один, никому не велел следовать за собой — и целый день там пробыл. Вернулся задумчивый, но нисколько не мрачный. Всё о чём-то размышлял, шевеля губами и подбрасывая на ладони свой медальон, который выковал ему из меди кузнец в Руиме. Как-то заметно изменился он после посещения дворца. Будто сильнее стал, будто силы откуда-то черпнул. Очнувшись от раздумий, велел разбить лагерь вокруг дворца, да беречь продукты. Сказал, что с этого места не двинемся, по меньше мере ещё пару дней…
Ургольд замер, услышав встречные шаги. Снял с плеча меч и отошёл к стене. Кто-то шёл ему навстречу, неуверенно и шатко загребая ногами. Вспомнив, что в нынешний ночной дозор он сам определил пятёрку руимцев, северянин беззвучно выругался. Шваль! Вместо того чтобы смотреть во все глаза и слушать во все уши, эти чёртовы оборванцы умудрились надраться! Пьяными идти в дозор! И где они взяли столько вина? С собой тащили, не иначе… Шваль! Отродье!
«Зарублю! — дрожа от злости, твёрдо решил Ургольд. — Чтобы зараза не распространилась по всему телу, следует отсекать заражённый палец…»
Шаги впереди затихли. Затем застучали снова, но — удаляясь.
Сплюнув, Ургольд побежал в том направлении, откуда слышался шум ходьбы. Несущаяся на него тьма вдруг оформилась в краеугольный камень, бывший когда-то, должно быть, в основании одной из дворцовых башен.
От удара в грудь погнулась нагрудная пластина панциря. Ургольд, задохнувшись, полетел с ног и ещё долго сидел на земле, раскинув ноги, превозмогая боль и восстанавливая дыхание.
А шагов тем временем не стало слышно совсем.
Когда он, нашарив рядом с собой меч, поднялся, в чёрном небе блеснул мертвенный распухший лунный круг. Голубым светом, точно ледяным молоком, облились развалины. Всё ещё пошатываясь, Ургольд продолжил свой путь. «Тем лучше, — думал он, косясь на луну в чёрном небе. — Теперь эти сволочи от меня никуда не денутся. Отыщу, из любой дыры выну, ежели проспаться залезут. Нет, рубить не буду. Сейчас не буду. Утром прилюдно разберёмся и, конечно, казним. Все пятеро пьяные — значит, всех пятерых… Только так с ними и надо. Расслабились, черти. Пустынные воины в развалины