у, и он потеряет возможность двигаться. Ещё две-три секунды — и он потеряет жизнь.
Жажда выжить оказалась сильнее страха Тьмы. Обламывая ногти, Ловец втащил своё тело на край трещины и, перегнувшись, упал в чёрную пустоту.
Мгновение, которое он провёл, не чувствуя под собой опоры, показалось вечностью. Ударившись о твердь, Берт открыл глаза. Факел лежал рядом. Пламя, задавленное Тьмой, испускало тонкие огненные струйки — пламя умирало. В зыбком свете он увидел, как плита потолка заскрежетала в последний раз, опустившись на уровень пола. И остановилась. Душная темнота глубокой ямы охватила Берта — стало трудно дышать, он задыхался, непроизвольно царапая пальцами грудь, чтобы впустить в себя воздух. В глазах вспыхнули кровавые круги, но сейчас же с тихим шипением яма начала наполняться воздухом. Потухшее было пламя факела вспыхнуло с новой силой. Берт несколько раз глубоко вдохнул, насыщая засаднившие лёгкие.
И поднялся с факелом в руках. И, всё ещё не веря, что до сих пор жив, огляделся.
Эта комната была ещё меньше той, верхней. Да и не комната это вовсе — глухой каменный мешок. Серые лохмотья паутины закрывали стены, под ногами хлюпала грязь. А наверху, на расстоянии вытянутой руки, покоилась горизонталь плиты, отрезавшая Ловцу путь назад.
И тут к Берту вернулась способность разумно мыслить. Движение пола под ногами не было иллюзией — понял он. Как и потолок, пол был подвижен. Скорее всего, он и управлялся тем же механизмом, запускаемым правым рычагом. Потолок опускается, пол раздвигается, загоняя человека, нашедшего тайное хранилище, в подземную темницу.
А если бы он нажал левый рычаг? Что произошло бы тогда?
Берт шагнул к одной из стен — под подошвой его сапога слабо хрустнули пропитанные влагой кости, почти сгнившие, напоминавшие теперь размокшие тростниковые стебли. Он опустил факел пониже: вонючая грязь на дне ямы, словно дохлыми червями, кишела осколками человеческих костей. Слепыми глазницами смотрел на Ловца белый череп, ещё один оскалился потрескавшимися беззубыми челюстями у дальней стены. С трудом выдирая сапоги из липкой грязи, морщась от отвратительного, чавкающего хруста бесчисленных костей, Берт прошёлся вдоль стен. Обрывая огромные лоскуты шелестящей паутины, он осматривал стены сверху, тщетно выискивая хотя бы малейшую щель или какой-нибудь выступ: словом, что-нибудь указывающее на возможность выхода.
Ловец целиком ушёл в это занятие. Прекрасно понимая, что из такого рода ловушек лазеек никогда не оставляют, он не позволял себе отчаиваться. Несмотря на то, что яма проветривалась какой-то хитроумной системой вентиляции, скоро ему снова стало трудно дышать. Тьма в этой подземной комнате совсем не такая, как снаружи, пропитанная вовсе не яростью, а дурманным смертным покоем, душила его. Тьма была плотна, словно застывший чёрный ветер, факельный огонь до времени развеивал её, она липла к стенам тысячами бесформенных теней, вязнущих одна в другой. Тьма копошилась по углам. В ней не ощущалось злобной угрозы, в ней было ледяное спокойствие — она ждала, пока угаснет огонь. Стараясь двигаться без суетливой поспешности, от которой рукой подать до срыва в безумие, Берт достал из-за пазухи последний лоскут, пропитанный горючим составом Самуэля, накинул его на клинок меча. Факел вспыхнул ярче. Не думать, не думать, что будет, когда он догорит. Пот струился по лицу Берта, усилием воли подавляемый ужас шевелил волосы на висках, но Ловец продолжал исследования. Пока у него есть время, нужно использовать каждое мгновение…
Стены были лишены малейших щелей. В одной стене обнаружилась большая пустая ниша — только и всего. Каким-то образом сюда поступает же воздух! И кстати, зачем?
Довольно скоро он понял, в чём дело. И это открытие нисколько не добавило оптимизма. Кости в грязи… Большинство сохранилось в виде цельных скелетов, но Берту попадались и останки, разбитые в мельчайшие кусочки, — будто людей, ещё живых, дробили великанские молоты.
«Правый рычаг раздвигает напольные плиты и опускает потолок, — напряжённо размышлял Ловец, — а левый?.. Левый, должно быть, опуская потолочную плиту, никак не воздействует на плиты пола. И в том, и в другом случае человек, вошедший в хранилище… Дьявольщина!»
Берт схватился за ногу — какая-то дрянь, на которую он наступил, нервно вышагивая по дну ямы, пропорола толстую подошву сапога и больно ужалила в ступню. Боль не была похожа на ту, какая бывает от обычного пореза. Скорее, это напоминало укус пчелы — повреждённое место горело огнём и немело одновременно. Бухнувшись в грязь, Берт поспешно стащил сапог.
В подошве обнаружилась маленькая круглая дырка, на стопе — небольшая, почти бескровная ранка, боль в которой уже начала утихать. Берт снова натянул сапог. Не похоже на след от острой кости. Да и не осталось тут костей, способных ранить…
Воткнув горящий меч рукоятью в вязкое дно ямы, Ловец осторожно принялся разгребать грязь и скоро наткнулся на нечто, напоминающее кривой клык. Смутный, почти неощутимый образ пролетел в его голове… Взявшись за клык обеими руками, он поднатужился и дёрнул. Клык, казалось, был укреплён на чём-то довольно большом… Ловец потянул снова.
Грязь в том месте, из которого торчал клык, с громким чмоканьем разверзлась. Не разжимая захвата, Ловец рухнул на спину. В грудь ему ударился облепленный грязью предмет, с первого взгляда напоминавший бычью голову. Испытав непонятный приступ гадливости, Берт отбросил этот предмет прочь и вскочил.
Необычно быстро грязь сбежала с него тонкими, похожими на перепуганных змеек, струйками — с огромного шлема, выпиленного из жуткого рогатого черепа. Покрытая тёмными шрамами давних сражений, неестественно белая среди темени этой зловонной клоаки, перед Бертом засияла Кость Войны.
— Я себе немного не так представлял момент обретения… — ошеломлённо пробормотал Ловец.
И вдруг реальность вокруг него растаяла. Он обонял сладкий запах горящего масла, почуял шёпот ночной пустыни где-то далеко, услышал тихий звон тонких золотых колец на смуглых руках безмолвно танцующей наложницы…
Анис умирал так давно, что уже сам страстно желал смерти. Раскинувшись на душном ложе под раскрытым окном, овеваемый скользящими в струе горячего воздуха шёлковыми занавесями, он лишь изредка моргал слезящимися глазами. На любое иное движение сил у него недоставало.
Звенела золотыми браслетами, кружась вокруг ложа, пятнадцатилетняя танцовщица. Сколько она уже танцует?.. Откуда привезли её придворные купцы? Продали они её когда-то или принесли в знак почтения своему царю? Как её зовут?
Мысли Аниса вяло роились вокруг девочки, на которую он не мог даже взглянуть. Боги, как невыносим этот назойливый золотой звон! Как приторно пахнет от разгорячённого девичьего тела благовонными втираниями… И отчего так противно чадят масляные светильники?
«Умирать, в конце концов, невыносимо, — в который уже раз пришла в голову Аниса тёмная мысль. — Не проще ли призвать раба и приказать ему пронзить кинжалом дряблую, жёлтую кожу на груди… Пусть стальное лезвие навсегда остановит трепыхания старого сердца… Но кто решится своей рукой заколоть царя?.. Боги, как тяжело…»
Звенящие золотые браслеты крохотными иголками кололи мозг. Слышалось прерывистое дыхание юной танцовщицы. Сколько она уже танцует? Прогнать бы её… Но нельзя даже рукой шевельнуть — такая слабость. Жизнь колышется в теле, словно стоялая, мутная вода в дырявом бурдюке. Утекает по капле, по капле и никак не хочет течь быстрее.
«Чем я прогневал вас, боги? Почему вы не даёте мне желанной смерти? Говорили старики: простятся Анису все грехи за то, что унёс он от людей вещь из Тьмы… Почему тогда такая мука?»
Умирающий старик на пышном ложе вспоминал, как последние годы терзался одной навязчивой мыслью: я дряхл, моё время закончилось. Что я видел в своей жизни? То же, что и тысячи других таких же, как я… Богатство… Но мало ли богатых людей на земле? Купец или царь — чем одно богатство отличается от другого? Власть… Она подобна морской воде: чем больше её пьёшь, тем сильнее разгорается жажда. А чем утолить эту жажду, когда в обладании твоём лишь маленькое царство, пятнышко на необъятной шири каменной пустыни, пятнышко среди множества таких же пятнышек? И вся охота к власти сводится к бесконечной грызне между равными по силе… а точнее, по слабости — царьками.
А ведь когда-то Непобедимый Орик владел княжеством ещё меньшим, чем это царство. И всего за несколько лет стал повелителем едва ли не половины мира. Он прошёл, не сгибая головы и не вкладывая меча в ножны, сотни дорог. Перед ним повергались в пыль владыки с армиями втрое большими. Одного его слова было достаточно, чтобы разрушить самые высокие крепостные стены. Ни меч, ни нож, ни стрела, ни ядовитое зелье не могли убить его. И… кто знает — если бы Кость Войны до сих пор была с ним, может быть, и старость не коснулась бы его?..
Эта последняя мысль одновременно и пугала и привлекала Аниса. Старики говорили… Да что ему до этих стариков. А вдруг воля богов была в том, что он, Анис, именно он избран для Кости? Не даром же ему и никому другому попал в руки страшный шлем…
Но он слишком хорошо помнил, как тогда, в тёмном шатре, резко и неузнаваемо изменилось лицо Орика. Как разгладились и безвольно обвисли жестокие складки у рта, едва шлем покинул голову Непобедимого. Как в последний раз вспыхнула и навсегда погасла яростная, неукротимая сила в его глазах. Как из почти божества Орик превратился в того, кем был от рождения, — тупого увальня. Тупого увальня, насмерть перепуганного кровавой неразберихой… Лишь ужас потерять себя удерживал Аниса от слияния с Костью Войны. Аниса, единственного, который видел всё это своими глазами и сумел выжить…
Слава Кости уже давно раскинулась далеко за пределы его царства. Поначалу царство Аниса обходили стороной даже шальные пустынные разбойники, а теперь, когда он одряхлел… Даже странно, что до сих пор не нашлось охотников пробраться в дворец и отыскать там Кость Войны. Ну и пусть бы искали. Кость спрятана надёжно, и тайну хранилища не знает никто, кроме него самого… А он не выдаст тайну ни под какими пытками… Пытки! Даже смешно. Всякий, кто увидел его, опасался бы сильно дохнуть рядом с ложем, чтобы не потревожить едва тлеющий в нём фитилёк бытия… О боги, поч