Когда закованный в латы человек удалился, осторожно прикрыв за собой двери, она медленно подняла голову. Слёзы текли по её щекам, оставляя чёрные дорожки — она не утирала лицо, она знала, что эти дорожки Ему нравятся.
— Прикажете подойти к ложу? — голосом, прерывающимся от трепетного восторга, спросила герцогиня.
Возрождённый не ответил.
Когда она посмотрела на него, он сидел за столом, а раскиданные бумаги едва-едва белели в густом сумраке. И матово светилась склонённая над столом жуткая голова, преображённая рогатым шлемом-черепом. Светильник почти догорел, но Возрождённый всё равно недовольно щурился на его слабый свет.
— Подойди, — сказал он и поднялся. — Сядь на моё место…
Герцогиня повиновалась человеку, которого впервые узнала лишь неделю назад. Лица которого она не видела никогда.
— Возьми перо и бумагу. И пиши.
У неё задрожали губы, но она исполнила и это.
— Записывай: «Горожане славного Руима! Я, ваша герцогиня, вынуждена объявить вам печальную новость. Испокон веков наш свободный город считался богатейшим в Метрополии. Мы не знали нужды, ибо со всех концов света к нам стекались лучшие из товаров, когда-либо произведённые человеком. Я, ваша герцогиня, дала вам свободу и сытную жизнь. И теперь Император, одержимый алчностью, возжелал отнять то, что ваше по праву. Поправ созданные его же предками законы, он стремится свергнуть меня, вашу герцогиню, ввести свои войска в Руим и править здесь безраздельно и жестоко. Все становитесь в ряды защитников города! Отстоим свободный Руим!..»
Тут Возрождённый прервался.
— Глупости, — сказал он, будто самому себе, — никому не нужные условности. Как же слаб человек, если любому своему поступку должен искать оправдание в глазах других. Ведь твои подданные ненавидят тебя… — теперь он говорил уже с герцогиней, — ненавидят за праздность, богатство, сумасбродную ленивую жизнь. За пороки, которым они и сами были бы счастливы отдаться, если б не нужда горбить спину с утра до ночи, чтобы заработать на хлеб. Будь их воля, они отдали бы тебя на растерзание не только Императору, но и тёмным демонам Преисподней… Потому-то мы и запираем их в казармах, пытаясь сделать воинов из толстопузых лавочников, трусливых ремесленников и оборванных бродяг…
Он усмехнулся. Герцогиня, не поняв ни слова из того, что было сказано, смотрела на лист бумаги, лежащий перед ней.
— Ладно, — продолжил Возрождённый, — условности есть условности. Будем их соблюдать. Пиши дальше…
Окованная железом дверь гулко захлопнулась за Бертом. Изнутри казарма очень напоминала пещеру. Должно быть, потому, что, кроме узких нар, воздвигнутых вдоль стен в три яруса — от пола до потолка, — никаких других предметов мебели здесь не было. Узкие, как бойницы, окна, почти совершенно не пропускавшие свет, располагались прямо под потолком. У двери трещал, угасая, факел, и где-то в углу, на верхнем ярусе нар, горела какая-то коптилка — вот и всё. Берт остановился, шагнув от порога — странное ощущение поразило Ловца: будто нутряная темнота настороженно ощупала его.
— Дыра… — вслух проговорил Берт и двинулся между нарами.
Огонёк коптилки в углу замигал и вспыхнул ярче — три едва различимых в полутьме силуэта один за другим соскочили с верхнего яруса нар и двинулись прямо на Берта. Через несколько шагов, впрочем, двое поотстали, а третий встал так, чтобы факельный свет падал на него. Остановился и Берт.
Человек, преградивший ему дорогу, роста оказался необыкновенно высокого — но плечи его были опущены, а спина сгорблена так, что, глядя сверху вниз, он всё равно смотрел как бы исподлобья — волчьим немигающим взглядом жёлтых глаз. Одет он был в новые кожаные штаны, заметно ему коротковатые, и растоптанные сапоги. Голый торс, поросший пучками жёсткой шерсти, вздувался комками тугих и каких-то несуразных мускулов; на шее, под могучими ключицами, болталось ожерелье из звериных клыков.
Сутулый без усилий почесал между лопатками обезьяньи длинными лапищами и лениво сплюнул Берту под ноги.
— Ну-тка… — высказался он. — Ты кто будешь? Назовись.
«Самуэлю, наверное, хуже приходится, — мельком подумал Берт. — Собрали швали с каждого корабля да из городских кабаков…»
— Солдат герцогини, — ответил он, прикидывая по интонациям сутулого, что придётся, видимо, подраться. Этот детина не пугал Ловца. Определённые опасения внушали двое, неслышно маячившие за его спиной. Берту приходилось драться в кабаках, и он знал: тот, кого выдвигают противнику первым, выполняет чаще роль отвлекающую. Решающий удар приходит с той стороны, откуда не ждёшь.
— Ну-тка! — удивился сутулый. — И мы солдаты… — он коротко посмеялся, обнажив жёлтые клыки, — стали теперча вот… Ты имя назови.
— Да пошёл ты… — ответил Берт, чтобы сразу прекратить бессмысленный разговор, ясно было, что эта троица так просто не отвяжется.
Казарма затихла.
— Невежливый, — с удовлетворением определил сутулый и резко выбросил вперёд правую руку.
Ловец ждал этого. Он не стал защищаться или отвечать на удар. Ловко скользнув в сторону, он пропустил мимо увлекаемого инерцией детину и обрушил кулак на шею стоящего за его спиной. Тот полетел кувырком, сбив с ног и своего товарища. Сутулый не успел развернуться, а Берт уже примеривался для удара.
— Ты чего?! — с изумлённым испугом вскрикнул сутулый, вжимая голову в плечи.
Берт ударил его в живот — не следовало останавливаться на полдороге. Сутулый сломался пополам, и он добавил ещё коленом в подставленное лицо.
Сутулый со стоном повалился на грязный пол. Берт прыгнул к тому, кто уже поднялся, — невысокому мужичку со страшным багровым шрамом, развалившим лицо надвое. Шрам проходил вертикально через нос, деля его на две равные части, — получалось так, что у мужичка было сразу два носа, имеющих по одной ноздре каждый. В ухе мужичка поблёскивала массивная серебряная серьга. Мужичок быстро отступил, выставив руки вперёд ладонями.
— Ну тихо, тихо! — довольно спокойно произнёс он. — Хватит. Гаса ты уже наказал, чего на нас бросаешься?
Берт скользнул взглядом по сторонам. Сутулый Гас пускал кровавые слюни, не поднимая головы от пола, да и третий, получивший удар в шею, благоразумно лежал. Мужичок со шрамом смотрел в упор на Берта. Страха в его глазах не было. Было любопытство. «Похоже, — подумал Ловец, — этот-то и есть самый главный». Странно, но Берту показалось, что он уже где-то видел этого мужичка. Но где? Если б судьба хоть раз столкнула их, Ловец бы точно запомнил эту физиономию. Такую жуть забыть трудно…
— Рикер, — сказал мужичок. — Там, откуда я родом, это значит: Двуносый. Теперь, друган, назовёшь своё имя?
— Альберт, — помедлив, представился Берт. — Альберт Гендер.
— Альберт Гендер из Карвада? — живо переспросил Рикер. — Ловец Теней Альберт Гендер из Карвада?
Берт почувствовал, как сердце его сжалось настолько туго, что лишь пару секунд спустя вновь начало биться.
— Нет, — ответил он. — Я вовсе не из Карвада. И никогда не слышал ни о каком Ловце Теней, который носил бы моё имя.
— Никогда не слышал? — хмыкнул Двуносый. — Из какой глухомани тебя принесло сюда, друган? Ну не злись, не злись… — не дав возможности Берту ответить, он снова выставил открытые ладони. — Видать по тебе, ты умелый воин. Держись вместе с нами, не пропадёшь. А на Гаса не обижайся. Дурак он. Хоть и здоровый, а дурак. Пошли!
И, не оглядываясь, Рикер направился в угол, где дрожал под тяжестью мрака слабый огонёк коптилки. На ходу Двуносый сдёрнул за шиворот с верхнего яруса нар какого-то неповоротливого пухлого мужика, а когда тот заворчал что-то, продемонстрировал ему короткий и тонкий нож, словно по волшебству выскочивший из рукава. Берт заметил, что Рикер сделал это так, чтобы и он тоже увидел оружие. Посыл был вполне понятен: я мог бы кое-что противопоставить твоим голым кулакам, но не стал этого делать. Мне, мол, можно доверять… Нож исчез так же мгновенно, как и появился.
— Вались сюда! — обернулся Рикер к Берту, который шёл за ним. — Отдыхай. И смотри: если кто-то на тебя тянуть начнёт… Сразу меня кликни. Понял, друган?
Берт кивнул. За его спиной отдирали от пола жалобно мычащего Гаса. Скинутый с нар толстяк, тряся задом, уполз куда-то в темь. Чувствуя, что он слишком вымотан для того, чтобы страдать угрызениями совести, Берт втиснулся на верхние нары, улёгся и закрыл глаза.
Тусклый солнечный луч упал на его лицо. Ловя это мимолётное тепло, Берт вздёрнул голову к узкому оконцу. Серый мрачный двор каменного замка открылся ему. По утоптанному плацу неумело маршировали вчерашние лавочники и бродяги, моряки и ремесленники. Роняли оружие, спотыкались, стремясь попасть в ногу… Вдоль строя метался воин в развевающейся пурпурной накидке. В руках его был вовсе не меч, а хлыст. Размахивающий хлыстом воин напоминал пастуха, сбивающего в кучу стадо.
«С кем же всё-таки воюем? — подумал Берт. — И как долго продлится война? Эти бараны разбегутся при одном виде противника…»
На противоположной стороне плаца, над зубчатой стеной, возвышалась круглая башня с длинным узким шпилем, охваченная с середины до верха ожерельем окон. Лишь в одном окне горел свет — зыбкий и неяркий. Берт хотел уже снова улечься на свои нары, но что-то удержало его, он и сам не понял — что именно.
В окне возник женский силуэт. И силуэт этот показался Ловцу таким знакомым, что он даже затаил дыхание.
Женщина из башни долго стояла неподвижно, глядя в никуда, потом как-то неловко, как-то заторможенно полуотвернулась. Световой отблеск мягко лёг на её профиль.
— Марта… — прошептал Берт, всё ещё не веря. — Марта! — заорал он что было сил и рванулся с нар. — Марта!!!
Он и сам не заметил, как очутился у двери. Сбивая в кровь костяшки пальцев, Ловец забарабанил кулаками в дверь, продолжая выкрикивать имя рыжеволосой.
Капитан снова приложился к фляжке с самогоном. Глоток обжигающей жидкости опалил рот и внутренности, упругим толчком качнул и без того затуманенную голову…