Входная дверь зала постоялого двора распахнулась. На пороге стоял Самуэль в извечной своей длиннополой куртке, обшитой сверху донизу вместительными карманами. В руках он держал орудие, напоминавшее арбалет, но с толстой полой трубкой вместо ложа.
Паренёк двумя своими ножами справился быстрее. Он вскочил на ноги, стряхивая с себя изрезанную в куски сеть, и бросился наутёк. Самуэль, опустившись на одно колено, прицелился в него из диковинного своего орудия…
Звучное «пух» вырвалось из трубки вместе с шарообразным комом. Разворачиваясь в полёте, ком преобразился в широкую крупноячеистую сеть, снабжённую по краям металлическими грузилами. Паренёк уже прошмыгнул в открытую створку ворот — сеть ударилась о ворота и бессильно опустилась в грязь.
Берт взрезал мечом последние путы на ногах. И поднялся.
— Большое спасибо, — поклонился он Самуэлю. — Это, кажется, становится доброй традицией.
— Что, хозяин? — виновато пропел Самуэль.
— То, что ты каждое своё изобретение пробуешь сначала на мне, а потом на врагах! — гаркнул Берт.
— Я заметил этого человека, когда он подглядывал за мной в окно. Я как раз заканчивал своё паучье жало… Потом он исчез. Но я был настороже и тут же проснулся, только услышав шум во дворе. Я в него целился, хозяин, в него. Но спросонья промахнулся.
— Спросонья! — визгливо передразнил Берт. И с размаху кинул меч в ножны.
Самуэль густо покраснел.
— Как всё прошло? — спросил он, явно желая перевести разговор на иную тему.
Берт отряхиваясь подошёл к двери, снял шляпу с ножа и угрюмо посмотрел в дырку на просвет.
— Хреново, — сказал он. — Твой Глаз он с первой минуты раскусил. Не выгорело, вот так вот, умелец сильномудрый! Из чего ты его слепил-то?
— Бычачья слюна, красный воск, мягкое стекло, — с готовностью стал перечислять Самуэль, — мушиные крылья для блеска и краска, конечно…
Такие ингредиенты заставили Берта присвистнуть.
— Нормально, — оценил он, — хорошо ещё, что твой Глаз не жужжал и не мычал. Кстати, Маргон сказал, что, если ты ещё раз такую штуку выкинешь, он тебя в дворняжку превратит, скипидаром под хвостом намажет и… и… пинком пустит вдоль по Скорняцкой улице. Ладно, забыли… Теперь о деле.
Глаза Берта засверкали:
— Пойдём наверх, — сказал он. — Поговорить надо.
— Новый заказ? — удивился Самуэль. — Так скоро?
— А ты думал…
Самуэль, оглянувшись назад, ступил на крыльцо. В дверной проём с трудом протиснул брюхо хозяин постоялого двора. Был хозяин в заплатанной ночной рубахе и колпаке с кисточкой.
— Такое горе! Такое горе! — затараторил он, глядя только на Самуэля, но, увидев подозрительно прищурившегося Берта, замолчал, прикусив губу.
— Ворота на ночь запирать надо, — буркнул по его адресу Ловец и кивнул Самуэлю. — Пошли, пожитки соберём. Не оставаться же в этом гадюшнике на завтрак.
ГЛАВА 3
Самуэль родился далеко на западе в посёлке лесорубов. Появление на свет хилого мальчика с огромной головой, ушами-лопухами, тоненькими, как прутики, ручками и ножками и голоском, тонким, словно комариный писк, отец воспринял как личное оскорбление. «Это не наследник, — прорычал он, скребя огромными намозоленными ручищами волосатую грудь, — это какой-то паучок…» В девять лет, когда его сверстники наравне с взрослыми валили лес, Самуэль просиживал целыми днями у ручья, строя из веток и еловых шишек запруды и плотины. Работать он не мог, мало того — он не мог удержать в руках топор. Вечно задираемый другими детьми, он выдумал оригинальную версию собственного происхождения: мол, произошёл он вовсе не от человека, а от лесного эльфа, случайной ночью забредшего в посёлок… Прослышав об этой истории, очень обиделась матушка, а отец, от греха подальше, увёз юного сочинителя в ближайший монастырь.
Монашеская жизнь поначалу Самуэлю понравилась, в первую очередь тем, что в монастыре он быстро научился грамоте. И занятие ему подыскали подходящее — разбирать в библиотеке книги, стирать с них пыль и расставлять по полкам. Как-то попался в руки Самуэлю древний алхимический манускрипт. Вчитавшись в потускневшие строки, он восхитился премудрости и немедленно пожелал ею овладеть. Через неделю по монастырю поползли слухи: дескать, из кельи послушника Самуэля пахнет серой, по ночам в его окне вспыхивают искры и выкатываются клубы какого-то подозрительного сизого дыма. А тут ещё, как назло, как-то ввечеру на отца настоятеля, вышедшего во двор по нужде, нагадила чёрная сова — и все дружно истолковали это событие дурным знаком.
Самуэля выставили из монастыря вон, напоследок посоветовав мальчику не водить больше дружбы с дьяволом, ибо это всегда плохо кончается.
Начинающего алхимика подобрал бродячий цыганский цирк. Умение Самуэля смешивать из разной дряни начинку для фейерверков и шутих циркачей впечатлило, но не так, как монахов, а в хорошем смысле. А когда мальчик обнаружил способность мастерить хитроумные механические игрушки, престарелый цыганский барон с готовностью объявил Самуэля своим приёмным сыном. Развесёлая кочевая жизнь продолжалась два года и закончилась неожиданно. В пятнадцатилетнего Самуэля влюбилась бородатая женщина-чревовещатель, являвшаяся, ко всему прочему, супругой барона. Барон страшно разгневался. Самуэль, не знавший, чего больше бояться: тучного старика, не расстававшегося с фамильным кинжалом, или нежеланной возлюбленной, не стал дожидаться, чем разрешится любовная драма, — и бежал.
Несколько лет он скитался по всей Метрополии. Перепробовал массу профессий, дольше всего задержавшись у оружейника, но по причине слабосилия отовсюду был изгоняем. Голодным нищим нашёл его Альберт Гендер в родном Карваде. Накормив юношу из жалости, он пустил его переночевать, одарив старой своей рубахой, а тряпьё и драную нищенскую суму выбросил в сточную канаву, потому что из-за этого тряпья дышать в комнате всё-таки было трудновато. Лохмотья нищего с бульканьем погрузились в зловонную жижу, а сума на глазах изумлённого Берта, соприкоснувшись с влагой, вдруг вспухла громадным багровым шаром и разорвалась в тысячи разноцветных искр. Ловец заинтересовался Самуэлем. Он поведал юноше о своём ремесле, а тот в свою очередь рассказал об умениях, которые успел приобрести с того времени, как лишился родного дома. В результате разговора Берт предложил Самуэлю стол, кров и жалованье, а Самуэль преисполнился к Ловцу благоговейным уважением, многократно усилившимся после того, как выяснилось, что Берт намеревается называть его полным именем, а не Вонючкой, Засранцем или Уродом, как Самуэля звали люди, с которыми сталкивала судьба.
Так Самуэль стал Ловцом Теней.
— …Вот так, — проговорил Берт, закончив укладывать дорожную сумку.
— Значит, мы направляемся в Турию, хозяин? — уточнил Самуэль. — За навершием меча Аниса?
— Верно.
— А-а… как же вы снова?.. — замялся Самуэль. — Я хотел сказать… вряд ли стоит…. Возвращаться туда… М-марта… — с некоторой натугой выговорил он и исподлобья глянул на Берта.
Тот с нарочитой сосредоточенностью вертел в руках свою шляпу.
— Позвольте, я поставлю латку, хозяин, — помолчав, предложил Самуэль.
— Только аккуратнее, — оживился Берт. — Чтобы, знаешь, незаметно…
— Да я знаю, хозяин. Не в первый раз же. Будьте спокойны.
Берт прошёлся по комнате меж топчанами, потирая руки. Глаза его снова заблестели. Кажется, он уже не думал о Марте, о предстоящей встрече с ней.
— Вещи уложены, — говорил Берт. — Ну тут много времени не понадобилось. Сейчас заглянем на рынок, выберем пару жеребцов и — айда к башне Маргона. Старикан обещал нам три сотни золотых на дорожные расходы. Сразу и двинемся в дорогу, чего ждать?
Давно уже рассвело, но Сет всё не ложился спать. Он бегал по комнате, то и дело передёргивая плечами, будто от сильного холода. Руки, спрятанные за пазухой, неустанно шевелились, так что чёрная хламида на груди ходила ходуном.
Где этот чёртов Комар? Давным-давно он уже должен справиться со своим делом и вернуться за вознаграждением… А его всё нет и нет. Неужели и на этот раз сорвалось? Проклятый Гендер, неужели он и в эту ночь умудрился выжить?
Ставни в комнате были прикрыты, но не плотно. Сквозь щель неслышно просочилась струйка чёрного дыма, будто воздушная змея, перетекла по воздуху в самый тёмный угол и медленно приняла форму человеческого тела.
Фантом пошевелил белыми дырами глаз и прошелестел:
— С-сет… — белым ртом.
Сет дёрнулся и подпрыгнул оборачиваясь. Испуганные глаза его встретились с пустыми глазами фантома. И Сет замер, точно враз окоченев. Только губы его шлёпали одна о другую, как два рыбьих хвоста.
Фантом оставался в углу, но руки его, неестественно удлинившись, потянулись к горлу человека, переплетаясь друг с другом тугой удавкой.
Тотчас ставни с грохотом распахнулись. Тёмный вихрь ворвался в комнату. Опрокинул стул, взметнул вверх бумаги со стола, повалил все свечи и сорвал капюшон с лысой головы Сета. Крупные хлопья пепла, из которых состоял вихрь, закружились по комнате, заполонив тесное пространство, будто рой чёрных пчёл. Обезумев от жути, Сет визжа бросился к двери.
Но успел сделать только один шаг.
Воздух в комнате словно загустел, превратившись в стекло. Опадающие на пол бумаги качнулись ещё пару раз и застряли в стеклянном воздухе. Ставни, скрипнув, замерли, полуоткрывшись. Сет, оцепенел в неподвижном прыжке: руки протянув к двери, а ногами почти не касаясь пола. Глаза его потухли.
Чёрный пепел застыл в липком воздухе, медленно растворился в нём, превратив комнату в подобие плоской однотонно-серой картины.
И под потолком, в углу, противоположном тому, где колыхался зыбкий фантом, возникла фигура сгорбленного карлика в красных шутовских одеждах. Карлик пошевелился в пустоте, подобрав под себя ноги, — звякнули серебряные колокольчики на носках его туфель и на кончике колпака — и неожиданно низким голосом произнёс:
— Говори со мной, Маргон…
Глаза фантома изменились — из белых и пустых они стали вполне человеческими — слабо-голубыми, с красными старческими прожилками. Пустой провал рта обозначился бледными губами.